Темные берега
Шрифт:
– Ты ведовать тут брось!
Марула, шарахнувшись от входа, с перепугу выпустила из руки пузатый, каленый докрасна, и выкрашенный глянцевым лаком, горшок и не подумавший расколотиться, а лишь, дробно перекатившись, громыхнувший по широким половицам. Старшина и прежде входил в дом недосужась стучать, а ныне, небось, и вовсе ей должно милости выпрашивать, чтоб под этой крышей ночевать. Ведь по законам горячеозёрских земель, староста считался главным над городом во всем, что не касалось дел воинских, но в посмертии его, либо отрешении от должности, семья его всех привилегий лишалась.
– Здравия тебе, старшина.
– Поклонилась
– С чем пожаловал? Добрых ли вестей в городе слышно?
– И тебе доброго света.
– Усаживаясь на застеленную пестротканым половиком скамью, ответил старшина - Назавтра жреца к суду поведут, а месяц изойдёт - сход соберу, и так долго город без управы...
– Прислужников я отпустила. К ветрогону усадьбу освобожу...
– по закону пышный дом старосте не столько для житья дан, сколько для приемов всемастных просителей да визитёров и должен теперь перейти в пользование новому управителю.
– Я Гверену зарок дал насчет тебя услужить, коль ему самому не станется. Словно знал, какова его судьба выйдет...
– не привыкший к зряшному пустословию, заговорил Мархал, острый взгляд серо-голубых глаз из-под его широких бровей ни чего доброго, казалось Маруле, не сулил.
– Не беспокойся, старшина, я на постоялый двор сойду, а после открытия ворот и из города уйду.
– Заверила она.
– Что ж тебе пойти больше не куда?
– недоверчиво прищурился тот.
– На послугу Вышнему не шла, знать и милому к дому не пришлась? Так ведь со двора постоялого разве что в кабачные разносчицы дорога, кто ж тебя без родителей оттуда в дом примет?
– От чего ж не пришлась?
– оскорбилась девушка - Я и не набивалась!
– Ты хоть Гверену и не дочь, да все ж принял он тебя к дому, да и я тебе беды не хочу. По тому и помощь предлагаю, да не за тем, чтоб ты отмахнулась да по закату крадом к воротам подалась, а так чтоб подумала. Девка ты красивая и хозяйство держишь, а коль ведовать да пороги помоями обливать бросишь так и женой доброй станешь. Дом я тебе не скверный приглядел, да и жениха не поганого. Не богат, не знатен, зато сирота - воля твоя в хозяйстве будет.
– Спасибо тебе за заботу, только нет мне в ней доброго...
– Марула пожалела, что извела чернополынное зелье, самое время сейчас заплестнуть им в гостя, а вдруг да исчезнет он, да на порог не воротится.
– Не добро, а все одно без моего слова из города тебе дороги нет, а отказом твоим перед душой покойного ответствовать я воли не имею. Свадьбу по ветрогону сыграем, а там дело твоё - муж дозволит, так лёгкой дороги...
Калёный глиняный горшок всё же разлетелся острыми черепками, оставив на неокрашенных досках двери полукруглую вмятину.
Стоило ли миновать чужие земли, чтобы заново воротиться к тому, от чего родной порог не милым сделался?!
Содрав с головы нарядную накидку, сыпнувшую оторванным бисером, Марула швырнула её на пол, не заботясь о том, что светлое полотно мгновенно пропиталось разляпанным по половицам отваром.
– Чтоб тебе до веку со Мглой не расстаться!
– хоть и негоже было девушке её рода проклятия рассыпать, да только иного на ум не шло. Хоть и предрекали ей женщины таковой исход, но, по совести
И коль уж вспомнилось о родстве, разве ровня ей дозорный неведомо какого племени? Ведь и светлинский правитель-то по крови в равные не годился.
Да полыхать дозорному ярким пламенем, не станет она ждать ветрогона, стена вокруг не стоит, город и лесом обойти не труд!
Вот только в Сарзас без Танагара дороги нет... и послание неведомого доброжелателя, тронувшее её в дорогу, кануло в лапах животорговцев. И самой бы ей кануть, кабы не проводников талисман. Языка головорезов Марула не понимала, но увидав на её шее шнурок с костяной бусиной, те разом потеряли к ней интерес, правда не на столько, чтобы отпустить восвояси. Но и то в той поре радостью было.
И только сейчас, девушка спохватилась, рванув, тугой от плотной вышивки, ворот рубашки - шнурка на шее не было! Бусина, спасшая ей жизнь, по сию пору, позабытая в суматохе, болталась в какой-то полотняной торбочке с сушеными травами, что увезла поутру знахарка на своей хромой лошади...
***
Предрассветная прохлада разогнала по закоулкам пировавший всю ночь гнус. Трава, подморенная было неожиданными холодами, едва повеяло теплом, живо тронулась в рост, зазеленела густыми оттенками. И если в светлинских лугах каждому цветку и былинке свой срок цвет выказывать, то в этой дивной земле, словно милостью того же Вышнего божества, все они цвели почти одновременно. Многоцветным покрывалом, застилая поляны, берега и даже улицы, коие, как в той же Светлой, мостить камнем себя ни кто не трудил.
Погорелая проплешина у ворот почти затянулась, проклюнувшимися из разбросанных знахаркой семян, круглолистными, похожими на ряску цветочками.
Хоть и поговаривали некоторые гораздые после драки кулаками махать, а опосля сказа языки чесать: что дескать не должной милостью Вышнего почтили, с того и староста канул. И покудова радость праздновать не след, а поостеречься бы новой немилости. Да только, как видно, за зря языки изнашивали. В город своим чередом вернулся покой. Отплакали по павшим, откляли извечного врага, и пуще былого его возненавидели, да крепче старого уговорились ладить охрану да оборону.
Ветрогон справил свой зачин в пару с молодым месяцем, на радостях позабывшим уйти за островерхую гриву Бык-горы и теперь узкогнутым коромыслом, плавающим чутким до ветра отражением в успокоено застекленевшей с рассветом воде. Привычно, дожидаясь восхода, Велдар смотрел теперь, как бледнеющие рога новой луны затягивает прохладной голубоватой белизной утренних слоисто-невесомых облаков.
Дозоры, ходившие время от времени на разведку по сарзасским лесам, наёмников, хоть и бесспорно признавали их мастерство в тайном догляде, в свои ряды не звали, как видно по сию пору остерегались измены, однако, без полслова вперекор взяли с собой Лана. Который, воротившись перед рассветом, словно бы согнал с себя граничащую с дурным мороком задумчивость, всерьёз настораживающую не только ученика, но и наблюдательную Тайер. Следопыт, вопреки себе не схватился за покрытую рябью коричневых царапин и чешуёй сколов трубку и не заговорил с уходившим в смену утреннего караула Таласом. И Вел, хорошо зная своего наставника, понял, что скоро, если не назавтра им предстоит покинуть город, продолжить наверняка бесполезное уже, но оплаченное, а значит заслуживающее завершения, дело.