Темная магия

Уэллс Энгус

Им оставалось только сказать друг другу последнее прости, однако ни у кого не поворачивался язык. Они все еще надеялись на чудо. Спор доносился до них очень отдаленно, как шум бегущего вдали табуна. Так что очень скоро узники приготовились спать.

Каландрилл тактично улегся около полога, как можно дальше от друзей. Он решил дать им возможность попрощаться более интимным образом, ибо Катя, которая до сих пор держалась от кернийца подальше, сейчас улеглась рядом с ним, и рука в серебристой кольчуге обняла черную кожу доспехов Брахта. Каландрилл повернулся к ним спиной, закрыл глаза, желая только,

чтобы уши его ничего не слышали. Но уши отказывались ему подчиниться, и, как юноша ни. прятал голову под подушкой, он не мог не слышать обрывки их нежного разговора.

— Я не хочу тебя терять, — говорила Катя.

— Ты пока меня не потеряла, — отвечал ей Брахт.

Послышался шум ворочающихся тел, кибитка заскрипела, и Каландрилл почувствовал, что краснеет. Он перестал дышать.

— Мы дали обет, — произнес Брахт, и Каландрилл был потрясен чувством, прозвучавшим в его голосе.

— Но мы же тогда не могли знать, — зашептала Катя.

— Но обет есть обет. — твердо прошептал Брахт. — А мы тогда сказали: «До тех пор, пока „Заветная книга“ не будет уничтожена…»

— Это значит — никогда, — вздохнула Катя.

— Если так будет угодно Ахрду. Но обет есть обет, и я не хочу, чтобы ты была обесчещена.

— Честь! — уже громче сказала Катя, но тут же опять понизила голос: — Неужели это так важно?

— Да, — тихо, но твердо сказал Брахт. — Честь есть у тебя и у меня, и я не хочу идти на смерть обесчещенным. И еще я не хочу, чтобы ты отказывалась по простой прихоти от своей судьбы.

Ответа Кати Каландрилл не расслышал, ибо вовремя нашел еще одну подушку. Ему стало жарко и душно. Он даже подумал, что разочарует Джехенне, задохнувшись раньше срока. Но вдруг он услышал Катин смех и похмыкивания Брахта. Кибитка уже не скрипела. Баррикаду из подушек кто-то потряс, и до его горящих ушей долетел голос Брахта:

— Мы ничего не скрываем, Каландрилл. Не прячься от нас.

Он с облегчением сбросил с себя подушки, с удовольствием глотнул свежего воздуха и тут заметил в занесенной руке кернийца еще одну подушку и, улыбнувшись, запросил пощады.

— Я подумал, — начал он, — я подумал…

— Понятно, — сказал Брахт. — Ты очень тактичный человек.

— А Брахт — человек чести, так что можешь спать спокойно, — закончила Катя.

И в голосе ее прозвучали любовь и уважение, словно она пела гимн своему избраннику. Засыпая, Каландрилл пытался представить себя на месте Брахта. А буду ли я когда-нибудь в подобном положении? — подумал он, когда уже сон, как умелый вор, отобрал у него явь.

Утром он удивился, что спал, а не провел ночь в бдении подле обреченного на смерть товарища или в размышлениях о своей собственной судьбе. Он спал и проснулся только на рассвете от грубых голосов лыкардов. Когда он открыл глаза, то увидел стража, манившего его к себе.

Их вновь поодиночке отвели на реку умыться, и он все присматривался к пробуждающемуся стану. Солнце, едва поднявшись над горизонтом, предвещало яркий день. Утренняя дымка еще цеплялась за землю между кибитками, где бегали дети, а вдоль реки умывались люди. Когда его вновь привели в кибитку, там уже их ждала еще одна корзина с хлебом и фруктами, сыром и кувшином воды.

Позавтракав, узники сидели в ожидании решения своей судьбы.

Когда рассвет

перетек в утро, полог кибитки откинулся и их вывели на улицу. С дюжину воинов окружили узников и отвели в центр поселения, где их уже дожидались Джехенне, драхоманны, стоявшие чуть позади предводительницы, и небольшая группа лыкардов, мужчин и женщин. Все были серьезны. Они, словно по ранжиру стояли на площади, образованной кибитками. Остальные — как показалось Каландриллу, все население становища — в молчании наблюдали за ними с расстояния.

— Родственники погибших, — пробормотал Брахт, кивая в сторону тех, кто стоял ближе всех к Джехенне. — Было бы неплохо, если б она позволила мне сказать пару слов.

Эскорт остановился, пропуская узников вперед. Джехенне долго в молчании рассматривала их. Под лучами солнца рыжие волосы ее горели огнем; бляхи, украшавшие кожаное одеяние, переливались. Левая рука небрежно лежала на эфесе меча, правая была сжата в кулак. В глазах ее поблескивало леденящее кровь злорадство, на губах играла хищная улыбка.

— Суд свершился, — провозгласила она наконец, медленно, словно упиваясь каждым словом, как гурман во время пира. — За оскорбление, нанесенное мне, за убийство лыкардов, за то, что ступил он на пастбища наши, Брахт ни Эррхин приговаривается к смерти.

Она замолчала. Молчал народ. Даже лошади присмирели. Где-то закаркала ворона.

Не сводя глаз с лица Брахта, словно выискивая малейший намек на страх, она продолжила:

— Отсюда тебя уведут и распнут. — Она подняла правую руку и раскрыла кулак, в котором блеснули гвозди — длинные, острые, с большими плоскими шляпками. — Вот чем ты будешь пригвожден к древу Ахрда — и да судит тебя бог! Возжелает он, и гвозди сии не удержатся в древе, и тогда ты свободен. Если же ты виновен, висеть тебе на них до тех пор, пока не освободит тебя от мучений смерть, и кости твои будут доказательством твоей вины. Таков приговор.

Брахт резко выдохнул сквозь сжатые зубы, но лицо его оставалось бесстрастным, и ни тени страха не промелькнуло в его глазах, хотя смуглая кожа кернийца слегка побледнела. Он лишь склонил голову и, глядя ей в глаза, спросил:

— А мои товарищи? Как насчет выкупа?

Джехенне поджала губы и прищурила глаза, явно разозленная спокойствием жертвы. У Каландрилла засосало под ложечкой, по коже побежали мурашки — то ли от восхищения товарищем, то ли от страха за свою собственную жизнь. Он распрямил плечи, решив быть столь же твердым, как и Брахт. Краем глаза он отметил, что Катя с гордым видом смотрит на Джехенне горящими от гнева глазами.

— Твое предложение принято, — произнесла Джехенне низким, пульсирующим от едва сдерживаемой ярости голосом. Она вновь сжала гвозди в кулак так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Сначала они насладятся видом висящего на дереве Брахта ни Эррхина, а потом мы отпустим их на все четыре стороны. Но стоит им ступить на мои пастбища вновь, как их постигнет та же участь, что и тебя!

Лицо ее исказилось хищной улыбкой. Она взмахнула рукой, и Брахту принесли его переметные сумки. Керниец вытащил кошель с деньгами и передал его ближайшему шаману. Говорящий с духами развязал тесемки и высыпал в ладонь своего товарища переливающиеся на солнце монеты, а затем торжественно объявил: