Тебя одну
Шрифт:
— Ты сумасшедший, — шепчу, пока его руки вжимаются мне в бедра.
— Нет, я соскучился.
Чуть дальше по улице хлопает дверь, доносятся обрывки французской речи, мягкий смех и шаги, а Дима скатывает вниз верх моего платья и находит губами мою грудью.
— О Боже…
Этот чудесный момент быстро становится моей единственной реальностью. Проживаю столь сильное возбуждение, что вперемешку с наслаждением испытываю боль.
— Я должна тебе сказать…
— Что? — отбивает, продолжая посасывать
— До того, как ты трахнешь меня… — бормочу, подтягивая вверх.
Он отрывается. Настороженно смотрит в глаза.
— Не пугай…
— Дурак, — выталкиваю задушенно, мотая головой.
За миг его глаза напротив моих. Я приветствую. Без сопротивления пускаю в душу.
— Я хочу сказать… — начинаю и срываюсь. Набираю в легкие воздуха, а он снова куда-то девается. Почти бездыханно, сплошными согласными вытягиваю: — Я люблю тебя.
Дима застывает.
Секунда, другая, третья… Он не моргает даже. Въедается в мои зрачки с такой требовательностью, что я теряюсь, забывая, кто мы и что здесь делаем. Заполнивший грудь жар поглощает нас, стирая границы.
Есть лишь две души. Ничего более.
— Повтори, пожалуйста…
Этот шепот перебит не просто дрожью. В нем гул веков, бесконечные поиски друг друга, утерянные клятвы, отголоски боли.
Чувства. Время. Нерушимая связь.
Бесконечность в одном коротком мгновении.
— Я люблю тебя.
Не планировала плакать.
С чего бы?
Но то, что освобождается вместе с этим признанием… То, что не смогли убить ни война, ни потери, ни сама смерть… Заставляет.
И Дима… Из его глаз тоже льются слезы.
Это прощение? Полное признание? Безграничное принятие? Всепоглощающее единение?
Не знаю того, шагали так долго. И только сейчас… Только сейчас все обиды, уроки, испытания закрываются.
Дима не скрывает эмоций. Обнажая душу, любит. Любит так, как никто и никогда. Так, как сам еще не любил. Ни в одной прошлой жизни.
Поправляет мое платье, потому что сейчас переполняет такой свет, что физическая близость невозможна.
Чувства — вот что действительно страшно осквернить. Культурное наследие — всего лишь камни.
Он обнимает. Я вжимаюсь, срываясь на рыдания. Просто не могу иначе, когда очищается душа.
— Прости меня…
— И ты меня прости, Фиалка… За все, за все…
Дрожь добирается до сердца, окутывает его теплом, включает, как лампочку… А от него уж все дороги видны. Все истины открыты.
Нашли друг друга. Наконец-то. Нет больше нужды возвращаться в прошлое.
— Теперь ты точно навсегда внутри… В моем сердце, в моей душе, в самой сути меня… — шепчу, слушая, как гремит его собственное сердце.
Он гладит, не отпуская ни на миг — по моей голове, щекам, спине.
Закрываю глаза, чувствуя ту абсолютную безопасность, ту воздушную
В отель возвращаемся совсем другими людьми. Вот вроде внешне те же, те же ситуации и тех же людей обсуждаем: у Чарушиных сын — счастье, Георгиев женился на левой — ошибка, младшая сестра Темыча беременна от Шатохина — непроходящий шок… А видим все равно глубже.
На уровне душ.
Там, где судьбы переплетаются не нитями, а корнями, что уходят в вечность.
47
Впереди — самое лучшее.
Лето следующего года
Усыпанный звездами черный бархат неба. Залитая мягким светом ламп и гирлянд белоснежная палуба яхты. Посеченное серебристыми бликами море. Чарующий джаз. Пьянящие искры шампанского. И мы — Варя, Лиза, Рина, Соня и я — все такие разные, но сплоченные уже почти так же крепко, как и наши мужчины.
И это мой последний день в статусе невесты.
Пафосный девичник на пятьдесят персон позади. Впереди — самое важное. Просто душевный вечер. Без показухи. Без толпы. Без чужих людей. Только мы.
Самые близкие. Самые родные.
У троих из пяти дети, и хоть их нет рядом, все разговоры то и дело сводятся к ребятне. Лиза с нежной улыбкой рассказывает о новых умелках своего почти годовалого сына — как он уже твердо стоит на ногах, как забавно машет ручкой, прощаясь, и как много разных слов говорит. Варя с гордостью делится, что Нютка в свои два года неожиданно заинтересовалась художественной гимнастикой.
— У нее что шпагат, что мостик, будто она всю жизнь тренировалась!
А Рина, заливисто смеясь, крайне забавно повторяет свежие «приколы» их с Шатохиным четырехмесячной дочки — как она мастерски выдает драматичные вздохи, перед тем как заплакать, а получив желаемое, лукаво улыбается.
— Безумно мило, — тяну я и, гримасничая, выпячиваю губы. — Она у вас точно актрисой будет.
— Ой, ну хватит о детях, — резко сворачивает тему Рина. Поднимая бокал, с игривым вызовом выкрикивает: — За последнюю ночь в статусе свободной женщины!
— Пф-ф, — фыркаю, не боясь быть настоящей. — Когда это я с Фильфиневичем была свободной?
— Боже… — выдыхает Варя, практически сразу же срываясь на смех. — Я как вспомню все эти спектакли, которые он устраивал, чтобы добиться тебя…
Я тоже смеюсь. Да и все девочки.
— Ну хорош вам… — хихикая, тормозит нас Рина. — Гип-гип, — выдвигает бокал. Без заминки подталкиваем к ней свои. Со звоном чокаемся. — Ура!
С удовольствием выпиваем.
А едва лишь возвращаем фужеры на стол, со стороны левого борта резко выстреливает голова жуткого монстра.