Тайм-аут
Шрифт:
16
У ближайшего мусорного бака я срываю с себя колпак, снимаю халат и выбрасываю все это к чертовой матери. Свежий, лишенный формалиновых и спиртовых миазмов, воздух, как всегда, действует освежающе, по пути я успел немного успокоиться и теперь пытаюсь сообразить, что делать дальше. Не найдя других вариантов, направляюсь домой, где залезаю под одеяло и пытаюсь уснуть. Перед глазами маячит измазанное в крови лицо с грубой щетиной, тревога возвращается с новой силой. Руки дрожат... Пытаюсь вспомнить что-нибудь из курса патопсихологии. «Расслабьтесь, успокойтесь, снизьте образ тревожности»... «Физический комфорт»... «Примите свои чувства, пропустите их через себя»... В голове вновь всплывают
17
Очнувшись после обморока, я чувствую себя значительно лучше. Светлая голова, ощущение странной легкости в теле... Только потолок и стены сохранили угнетающий эффект и давят на сознание. Не в силах сидеть дома, я выхожу на улицу. Фонтанка встречает меня сумрачными отблесками и калдырями на причалах с обеих сторон. Вечер потихоньку вступает в свои владения, вытаскивая на улицы нон-конформистов всех мастей и машины на дороги. Дойдя до Марсового поля, я сажусь на лавочку рядом с молодой парой с коляской. Туристы, спортсмены, гуляки и прогульщики, родители, дети, бабушки и дедушки, все собрались сегодня здесь, наслаждаются безветренной осенней погодой и запахом опадающей листвы. Атмосфера беззаботности действует благотворно. Посидев с полчаса, я было поднимаюсь на ноги, но вдруг понимаю, что совершенно не хочу идти обратно в коммуналку. Не хочу видеть облезлые стены и потолок, не хочу видеть соседей, не хочу иметь ничего общего с этим местом.
Чуть подумав, я достаю телефон и набираю номер.
– Алло.
– слышу столь милый сердцу голос.
– Привет, мам. Как дела?
– Привет, Стасик. Все хорошо. Как у тебя, сынок?
– Нормально. Мам... Ты не против, если я приду сегодня? В гости.
– Сына, мы с отцом сегодня идем на фуршет в честь делегации. Может, завтра?
– Может быть. Созвонимся тогда. Хорошо провести время!
– Подожди. А почему бы тебе не пойти с нами?
– Не знаю... А места?
– Отец разберется с местами. Уверена, он будет счастлив.
– Сомневаюсь.
– Что?
– Ничего, извини. Я буду. Во сколько и где?
18
– Позвольте мне произнести банальность. Десять лет - это срок. Десять лет - это новый уровень отношений и новые перспективы. Это отметка, свидетельствующая о взаимном уважении и доверии. Это доказательство взаимовыгодности нашего партнерства. Я хочу поднять бокал за наших коллег из Германии.
– Седовласый мужчина лет шестидесяти, слегка поднабравшись к середине вечера, делает изящное па в направлении центра зала, откуда тут же поднимается ответный лес рук с бокалами, - К большому сожалению, коллеги присутствуют здесь не в полном составе, многие из них заняты на производстве и никоим образом не могут быть оторваны сейчас от своего занятия. Но присутствующие сослуживцы обязательно передадут наши наилучшие пожелания и огромное спасибо за труд, который они добросовестно выполняют. Я хочу поднять бокал за искушенных тружеников, благодаря которым наша индустрия развивается, делая людей крепче, здоровее, увереннее в завтрашнем дне и, в конце концов, счастливее. От себя хочу скромно добавить, что надеюсь на дальнейшее
Под аплодисменты мужчина отпивает из бокала и спускается к подножию трибуны, где его уже ждет осанистый джентльмен в дорогом костюме. Обменявшись рукопожатием, они, поддерживая друг друга под лопатками, будто старые друзья, идут обратно в зал. Начинает играть музыка и присутствующие возвращаются к тарелкам и застольному общению.
– Ты похудел.
– говорит мама.
– Замечательно выглядишь.
– Спасибо.
– Чего не ешь? Не понравилось?
– Понравилось. Наелся.
– Не похоже на тебя.
– Свет, не приставай, - одергивает ее отец, - парень говорит, что наелся.
– Уже и поприставать нельзя! Я его столько не видела.
– Успеешь еще. Пойдем, побеседуем чутка.
– говорит отец.
– Cкоро вернемся.
Мы выходим на террасу и садимся за свободный столик. Вечер выдался прохладный, отчего здесь гораздо свежее и свободнее. Отец ставит прихваченный с собой бокал и смотрит на меня.
– Ну, рассказывай. Как поживаешь?
– Нормально.
– Уверен?
Я вздыхаю.
– Нет.
– Почему?
– Не знаю...
Я смотрю на него, раздумывая, что еще можно к этому добавить, но мыслей никаких. Я и правда не знаю. Я вообще мало что знаю...
Некоторое время мы просто сидим и смотрим друг на друга.
– Ладно, если не хочешь рассказывать, я у тебя кое-что спрошу.
Он не спускает с меня глаз, но взгляд его вовсе не испытующий. Он теплый, спокойный и... ласковый...
– Не надо спрашивать, пап.
– говорю я, опуская глаза.
– Я все понял. Я нагрубил тебе в тот вечер. Извини. Я растоптал твои надежды, не задумываясь о том, насколько это важно для тебя. Но, пойми, не из-за злого умысла, просто...
Стас, - мягко перебивает отец.
– Неужели ты думаешь я не вижу, что медицина - это не твое? Что преемственность для меня важнее, чем счастье собственного ребенка? Сын мой, ты появился на свет не для того, чтобы оправдывать мои ожидания, а чтобы прожить собственную жизнь. Так, как ты сам посчитаешь нужным.
Я смотрю на него в изумлении.
– Тогда... зачем было это все?
– Затем, что мир - это жестокое и опасное место и я не мог отправить тебя в него, не оторвав от сиськи. Вспомни себя полгода назад. Много ли ты знал о жизни? Много ли ты мог предложить обществу? Единственный способ взаимодействия с людьми, которым к середине третьего десятка ты овладел в совершенстве - это выражение лица, словно все кругом тебе должны. С таким подходом, дорогой мой, окружающая действительность очень скоро вытрет тобой задницу и выбросит на обочину к остальным непризнанным гениям.
– Но ты и представить себе не можешь, через что мне пришлось пройти!
– я почти срываюсь на крик. Несколько голов поворачиваются в нашу сторону.
– Очень даже могу.
– спокойно говорит отец.
– Виктор Николаевич - мой старый приятель, так что я довольно подробно осведомлен о твоих успехах. Кстати, он был на моем дне рождения. То, что ты его не узнал, лишний раз доказывает, что единственный человек, которым ты был занят - это ты сам.
– Там было под сотню людей, откуда...