Там где ты
Шрифт:
Стоит ли уступить искушению и хотя бы ненадолго забыть обо всем на свете или нет? Гейл этого не знала. Она твердо знала только одно: ее сопротивление Эндрю не будет долгим.
Она протянула руку и развязала шелковую ленту, скреплявшую волосы.
Эндрю поднял ее правую ногу и прижал основание ладони к пятке. Гейл инстинктивно вытянула уставшую голень и блаженно застонала.
— Сейчас вы слишком напряжены и измучены. Расслабьтесь.
Гейл опустила голову на валик.
— Трудная ночь, — сказала она, закрыв глаза.
— Много работы?
— Не так уж. Просто она была слишком длинной. Сегодня
— Понимаю, — с сочувствием сказал Эндрю. — Но вы занимаетесь этим достаточно давно и знаете, что нельзя спасти всех, как ни старайся. Иногда это выше наших сил.
Гейл открыла глаза и посмотрела на Эндрю сквозь пелену слез. Сострадание смягчило его чеканные черты. До сих пор Гейл была одна, и ей было не с кем поделиться радостями и печалями своей профессии. Конечно, сестры и сиделки люди отзывчивые, но где это видано, чтобы врач, не сумевший вылечить больного, рыдал в жилетку какой-нибудь нянечке? На работе Гейл держалась как кремень и не позволяла себе распускаться. И дома тоже крепилась и твердила себе, что единственный способ выжить — это аутотренинг, которому их с братом научили родители.
Но сегодня ей хотелось плакать как ребенку, слушая утешения Эндрю и его уверения в том, что все будет хорошо.
— Ненавижу, когда побеждает эта гадина, — сказала она, пытаясь проглотить комок в горле.
— Какая гадина? — спросил Эндрю.
— Смерть. Мы сделали все, чтобы спасти эту женщину, но у нее уже не было сил, чтобы выжить.
Он не ответил, продолжая снимать напряжение в лодыжках Гейл и ожидая продолжения рассказа.
— Мне уже приходилось терять пациентов. Это не зависит ни от квалификации врача, ни от его усилий. Но на этот раз все было по-другому. Я видела такое, отчего вас по ночам стали бы мучить кошмары, но никогда не встречалась с такой жестокостью. Даже когда работала в Далласе, а в больших городах случается всякое.
— Иди ко мне, — сказал он, протягивая руку.
Не колеблясь ни секунды, она приняла его руку, и он слегка потянул Гейл к себе, после чего посадил Гейл к себе на колени.
Она сидела между твердыми ляжками Эндрю, прижавшись спиной к его мускулистой груди, и была готова к полной и безоговорочной капитуляции.
— Рассказывай. — Слова Эндрю рокотали в его груди, и этот рокот отдавался у нее в спине.
— Женщина была беременна, — тихо сказала она.
Эндрю обнял ее и прижал к себе. Гейл провела ладонями по рукам, лежавшим на ее животе, наслаждаясь прикосновением к чуть шершавой мужской коже.
— А ребенок? — спросил он.
Гейл вытянулась всем телом. Прижиматься к Эндрю и ощущать его запах было удивительно приятно. Она положила голову ему на плечо. Боже, как тепло, как уютно, как спокойно…
— В инкубаторе для новорожденных. Подключен ко всем мыслимым приборам. Не знаю, выживет он или нет.
— Я не врач, — ответил Эндрю, — но знаю, что, хотя в наши дни можно создать ребенка в пробирке, во время беременности бывает всякое. Верно?
— К несчастью, да. Существует ряд опасностей, однако болезни, грозящие беременным и вызывающие детскую смертность, можно определять на ранней стадии и принимать соответствующие меры. Но тут дело не в этом. Дело в матери. Какой-то пьяный псих изувечил ее так, что
— Я не слабонервная. В отделении неотложной помощи иначе не выжить. Но по-прежнему злюсь, если все бывает бесполезно. Когда помогаешь родиться невинному ребенку, привыкшему к крэку или героину, это невыносимо. Я знаю, что нельзя давать воли этому чувству, но ничего не могу с собой поделать.
Руки Эндрю напряглись, и Гейл зажмурилась, борясь со слезами, снова навернувшимися на глаза.
— Энди, я не могу избавиться от боли.
Губы Эндрю нежно прижались к ее виску.
— Радость моя, боль напоминает нам о том, что мы еще живы. Ты ведь не хотела бы избавиться от нее навсегда?
— Сегодня утром мне этого хотелось, — призналась она. — Хотелось навсегда потерять чувствительность, но, когда мать умерла, пришлось делать кесарево сечение. Извлекая младенца из матки, я страшно злилась. Если он не умрет в ближайшие сорок восемь часов, то, может, и выкарабкается. Но я не могу не думать о том, какая жизнь его ждет. Всё против этого малыша, а ему лишь несколько часов от роду.
— Ты не представляешь себе, какими живучими бывают младенцы… — В его голосе прозвучала такая странная нотка, что Гейл закинула голову и посмотрела ему в лицо. Его глаза стали холодными и мрачными, рот угрюмо сжался.
— Не знаю, Энди. Младенец родился недоношенным. У него не полностью развились легкие. Утробный алкогольный синдром — это только начало. Добавь сюда привычку к крэку и еще бог знает к чему. Плохое питание, желтуха, и я не удивлюсь, если у него обнаружится СПИД. А в довершение всего… Насколько нам известно, у этого малыша нет никого на белом свете, кто мог бы о нем позаботиться.
Эндрю крепко обнял ее и снова поцеловал в висок.
— Может быть, ему повезет, — сказал он. — Так же, как повезло мне.
10
Эндрю провел щекой по густым, пышным черным волосам Гейл и вдохнул их легкий цветочный аромат. Два дня назад он решил, что для усиления контакта с объектом нужно создать иллюзию интимности. Но сейчас, держа Гейл в объятиях, Эндрю сомневался в том, что эта женщина для него всего лишь объект изучения. Рассудок говорил ему, что эта близость, созданная благодаря его усилиям, реальна не более чем Фея Сирени или Санта-Клаус. Но душа собирала силы совсем для другого.
— Как тебе? — эхом повторила Гейл. — Ты о чем?
Эндрю ощущал угрызения совести. Да, цель была ясна, но путь к ней был затянут пеленой тумана, как дорога перед глазами шофера-дальнобойщика, измученного долгими часами, проведенными за рулем.
— Как мне, — снова сказал Эндрю, крепко обняв Гейл.
Нет, он не боялся, что она станет вырываться, но чувства давили на его солнечное сплетение как грузовик весом в пятьдесят тонн. Он ощущал себя космонавтом перед запуском ракеты. Достаточно будет малейшего промаха, чтобы рухнуть на землю в клубах дыма и языках пламени.