Тактик 8
Шрифт:
Мы с принцем Ги стояли на невысоком холме, с которого открывался прекрасный вид на всю долину.
Мой Птичий пастух уже дал мне полную картину, но я хотел, чтобы орочий принц увидел всё своими глазами, потому что ему предстояло командовать своей частью армии.
Глава 21
Большая сковородка
Долина по форме скорее напоминала не особенно идеальный прямоугольник и совсем уж ровной не была. Прямоугольник, сотканный из полей с колебаниями высот, но середина, которая внизу — ровная как стол.
По
По долине текли два ручейка, но оба настолько незначительной ширины, то есть их можно было буквально перешагнуть, а значит существование этих ручьёв можно было игнорировать.
В итоге поле битвы как не особенно ровный лист бумаги. Обычное место для классической битвы. Словно сам бог войны создал этот полигон для генералов, изучавших тактику по учебникам.
— Идеальное место для кавалерийского удара, — произнес Ги, словно прочитав мои мысли. Его взгляд был прикован к центру вражеской армии, где уже выстраивались в массивные клинья две, а то и три тысячи тяжёлых рыцарей. — Он ударит по центру. Сомнёт его, разрежет нашу армию надвое и будет уничтожать по частям. Классика. Любой бы на его месте сделал так же.
— Именно, — подтвердил я, не сводя глаз с вражеского построения. Я видел генерала Эммея за счёт Птичьего пастуха — маленькую фигурку на командном холме на той стороне поля. Он сидел на своём коне, окружённый штандартоносцами, и источал уверенность. Он выбрал поле боя, он навязал мне свои правила. Он был уверен, что я попал в его ловушку.
После того, как наша армия остановилась и не попала в ловушку после Большой сковородки, а стала выстраиваться и убирать подальше в лес обоз, армия Эммея вынуждена была тоже начать строиться на своей стороне поля.
— Если суммировать данные наших разведчиков и моей магии, учитывая количество штандартов, у Эммея под рукой примерно двадцать две — двадцать пять тысяч клинков, причём у него есть две тысячи тяжёлых конников, включая рыцарей.
— А нас восемнадцать тысяч, то есть численность на их стороне. И у меня в армии конницы нет, у Вас тоже, — констатировал Ги. — А Ваша так называемая «противокавалерия»?
— Ну, Ваше высочество, в прошлый раз они противостояли трём сотням конницы при первой обороне Вальяда, но сначала мы остановили их кавалерийский наскок ежами, а только потом они были атакованы, причём не во фронт, а по флангу, откуда были уязвимы и когда они были уязвимы. А так-то тридцать два тролля — это, конечно, аргумент, но не решающий. Даже слонов можно затоптать, как бы это странно не звучало.
— Господин Рос, про Вас ходят разные легенды, но многие считают, что Вы хороший стратег. Тогда как Вы собираетесь не проиграть это сражение?
— Ну, для начала мы уже просчитали вражескую логику. Потом вражескую логику в отношении нас. Думаю, что генерал Эммей ждёт, что я укреплю свой центр, соберу там всю свою лучшую пехоту, чтобы выдержать удар, — неспешно рассуждал я. — Он ждёт, что мы будем бодаться, как два барана, пока его конница не продавит нас за счёт более качественной подготовки, личного мастерства и дичайшей численности тяжёлой конницы.
— И разве он не прав? — спросил Ги. — Ваша пехота хороша, господин Рос, но выдержать удар такого
Я усмехнулся и развернул на походном столике карту.
— Всё будет строго наоборот. Больше скажу, это не я придумал, это придумали греки против персов для сражения на Марафонских полях. Давно забытая классика. Конечно, не один в один, но логика такая. Надеюсь, наше сражение запомнится не забегом бегуна на дальнюю дистанцию.
— Честно говоря никогда не слышал ни про какие Марафонские поля, — озадаченно нахмурился Принц. — Вы часто допускаете слова и сравнения, которых я не понимаю или которые мне не знакомы.
— Ну, моё окружение уже привыкло, Вы просто не так давно со мной рядом, Ваше высочество. Это всё моё кайеннское прошлое. Годы, заполненные беспрерывной войной.
— Так значит, это делает Вас таким успешным полководцем?
— Типа того. А в сражении мы подыграем, сделаем вид, что наш центр — это самое слабое место. Мы поставим туда твоих легковооружённых лучников, лёгкую пехоту и сапёрные роты. Мы покажем ему то, что он хочет увидеть — очевидную слабость. И когда он бросит на них всю свою элиту, всю свою гордость… — я провёл пальцем по карте, показывая, как вражеский клин вгрызается в наше построение. — … мы, напротив, позволим ему поверить в его силу.
Принц Ги склонился над картой. Его взгляд, обычно полный аристократического спокойствия, загорелся неподдельным интересом. Он увидел то, что я задумал. Не оборону и драку лоб в лоб, а приглашение к самоубийству.
Поняв мой замысел и своё в нём место, он отбыл к своим войскам.
Поскольку он принял статус союзника (а для Роя не было важно, по какой причине союзник стал таковым, как результат найма, по личным причинам или как следствие политики), то мне открылась возможность общаться с его войском и им самим посредством Роя, координировать его действия на поле боя.
Не буду обижать принца, но теперь я был способен управлять его войском, даже минуя его командную структуру и даже если исключить из схемы его самого.
Однако то, что я мог обращаться к умарцам, не значило, что они будут меня беспрекословно слушать, поэтому хрупкую структуру отношений и существование царственной особы на поле боя я собирался беречь. А то эти черти, чего доброго, вспомнят про какие-нибудь свои обычаи и уйдут в направлении своего Умара.
Подготовка… Подготовка — это важно. С тех пор, как мои солдаты пережили сотни сражений в Кмабирийских болотах постепенно и до рядовых, и до офицеров стала доходить очевидная истина — подготовка к сражению помогает определить его ход, помогает победить и выжить.
Война — это работа, не случайно одна из самых популярных игр по тактике на заре компьютерной эпохи называлась «Warcraft», то есть «Военное ремесло».
Война одновременно является трагедией, драмой, хоррором, она источник страданий и боли, комедией (довольно мрачной), боевиком и историей личной боли и личностного роста.
Война является сразу очень много чем. Больше всего я согласен с Лютером, который говорил: «Война — величайшее бедствие, которое может обрушиться на человечество; она разрушает религии, государства, семьи. Любое другое бедствие лучше неё».