Сын Портоса
Шрифт:
— Клянусь душой! — воскликнул наш герой. — Это мост Пека, а это — новый дворец Сен-Жермен! — И он погрузился в раздумье:
«Понимаю — они привезли меня на место преступления, чтобы я здесь же и искупил его. Я буду казнен там, где убил мушкетера».
Слегка вздрогнув, Жоэль откинулся назад. Ему казалось, что он видит призрак убитого капрала, бродящий в лунном свете в запятнанном кровью саване.
Лошади тяжело дышали, взбираясь на холм, через который шла дорога от реки в город.
— Шевалье, — заговорил человек в черном, — здесь инструкции требуют от меня закрыть окна.
Он не только сделал это, но и задвинул
«Где я слышал этот голос раньше? — думал Жоэль. — Где я уже видел эту пару карбункулов, блистающих в ночи? Короче говоря, где я встречал этого висельника?»
Пока он пытался собраться с мыслями, карета остановилась. «Висельник» приоткрыл дверь и предложил бретонцу сойти. Повиновавшись, он увидел одинокое здание в глубине большого двора, окруженного стеной с остриями сверху и решетчатыми воротами.
— Очевидно, городская тюрьма, — пробормотал Жоэль.
— Шевалье не возражает дать мне руку? — осведомился смуглый человек.
«Черт бы побрал этого парня с его постоянным «шевалье»! — подумал наш друг. — Но я не стану с ним ссориться — у меня осталось не так много времени в этом мире, чтобы попусту его тратить».
Жоэль был настолько покорен и готов ко всему, что может с ним произойти, кроме жизни в тюрьме, что без колебаний подчинился бы, даже окажись перед ним плаха, топор и палач, и ему был бы сделан знак опуститься на колени. Поэтому он охотно протянул руку и последовал за своим провожатым, не задавая вопросов. Они поднялись по лестнице в вестибюль и, пройдя по галерее, вновь направились вверх по широкой и высокой лестнице, которую современные архитекторы сочли бы занимающей слишком много пространства. На одной из ступеней стоял, опершись на железные перила, толстый старик с факелом в руке. Его седые волосы были коротко острижены и выбриты на макушке, как у священника; солидное брюшко скрывал красивый костюм из черного сукна, напоминающий строгостью покроя, цвета и отделки одеяние стряпчего или церковного надзирателя.
«Старший тюремщик, — подумал Жоэль. — Очевидно, персонал здесь неплохо кормят. Если заключенные получают такую же пищу, то, честное слово, они рискуют выйти отсюда в инвалидном кресле на колесиках!»
— Сеньор Эстебан, — важно произнес толстяк. — Ваши обязанности здесь заканчиваются.
Провожатый отпустил руку бретонца.
— Соблаговолит ли шевалье позволить мне показывать ему дорогу? — осведомился старик.
«Этот бочонок чертовски вежлив, — подумал сын Портоса. — Но почему он тоже награждает меня титулом шевалье?»
Они поднялись на следующий этаж.
— Шевалье прибыл, — доложил толстяк высоким и елейным голосом.
«Эта туша чересчур любезна, — продолжал думать Жоэль. — С таким вниманием относятся только к приговоренным к смерти, и я уверен, что принадлежу к их числу».
Старик открыл дверь и предложил шевалье войти.
«Да, он, безусловно, слишком вежлив, — размышлял бретонец. — Горе мне! Конечно, сейчас я снова окажусь в темнице».
Старик махнул рукой, пропуская Жоэля, который безмолвно повиновался. Шагнув через порог, он воскликнул:
— Черт побери! Где я?
Глава XX
КАНУН КАЗНИ
Ничто не могло меньше походить
50
Ватто Антуан (1684–1721) — французский художник, близкий стилистике рококо.
— Шевалье у себя дома, — ответил толстяк.
Чело молодого человека омрачилось, словно предвещало бурю.
— Дома? Вы что, смеетесь надо мной?
Толстый старик, казалось, испугался раздраженного взгляда Жоэля. Он слегка отшатнулся, выпятив живот в качестве наносного бруствера, и ответил хриплым голосом, в котором слышался страх:
— Спешу заверить шевалье, что никто не думает смеяться над ним. Я просто выполняю полученные распоряжения, которые предписывают мне запереть шевалье в этой комнате.
— Этого я и ожидал, — отозвался заключенный.
— Да, запереть до завтра, когда за вами придут, чтобы… Ну, вы сами знаете, зачем.
Наш герой сделал жест, как будто разломил ветку надвое.
— Значит, это назначено на завтра? — спросил он.
— На завтрашнее утро, шевалье.
— Рано?
— К полудню, как обычно, все будет кончено.
— Ну, — сказал Жоэль, — благодарю вас, приятель. Я буду готов.
— Кстати, — продолжал толстяк, успокоенный оборотом, который принял разговор, — если шевалье желает подкрепиться…
— Понимаю, несчастному в моем положении нельзя отказать ни в чем.
— Я буду иметь честь подать холодный ужин, хотя это противоречит доброму старому правилу, гласящему, что человек должен отходить ко сну с пустым желудком.
— Отходить ко сну? — поморщившись, переспросил Жоэль. Когда он поднимался по лестнице, ему показалось, что из кухни доносятся аппетитные запахи. — Впрочем, вспоминаю, что приговоренному всегда позволяют напоследок сохранить хорошее впечатление о мире, который он покидает.
Толстяк проворно вкатил столик на колесиках, на котором был аккуратно разложен прибор на одну персону. К этому он добавил горячий золотистый суп в сосуде из голландского фарфора, огромный мясной пирог в глазури, жареную птицу в желе и окорок нежно-розового оттенка, казавшийся сошедшим с картины Иорданса, [51] не говоря уже о десерте: фруктах, сыре, пирожных и других лакомствах.
— Что все это значит?! — воскликнул Жоэль при виде таких изысканных яств. — Его величество неплохо обращается со своими гостями! Он ревностно следит за тем, чтобы они хорошо провели последние часы. Сочное мясо, пуховая перина в алькове!..
51
Иордане Якоб (1593–1678) — фламандский художник.