Сын Портоса
Шрифт:
Чиновник вынул из кармана лист пергамента и протянул его герцогу.
— Не будете ли вы любезны взглянуть на это?
Арамис был любезен и таким образом узнал все, что выпало на долю нашему герою. Он кончил читать, когда король вышел из зала, явно пребывая в хорошем настроении. Когда Людовик появился на галерее, Ларейни протянул ему рапорт по делу Жоэля, который посол успел вернуть, но монарх, заметив герцога, махнул рукой.
— После, — сказал он и, взяв под руку испанского посланника, заметил: — Благодарю вас за то, что вы откликнулись на мое приглашение.
— Желания монарха для меня закон, —
— Почтение?
— Под ним я подразумеваю выражение чувств, переполняющих по отношению к вашему величеству большинство преданных и признательных сердец.
Щеки короля залились румянцем, а глаза удовлетворенно блеснули.
— Так значит, вы видели мадемуазель дю Трамбле? — с жадностью осведомился он.
— Я только что от нее, — ответил дипломат, улыбаясь собственной сообразительности.
— Следовательно, она удовлетворена своим новым положением?
— Ах, государь, она испытывает к вашему величеству не просто благодарность, а обожание, с трудом сдерживаемое узами уважения, которого требует отношение к королю. Вчера мадемуазель была смущена и приведена в замешательство. Подумайте, могла ли она рассчитывать на оказанную ей честь? Ее чувства были парализованы радостью, изумлением и смущением, вызванным присутствием короля и королевы. К тому же, откровенно говоря, дерзкое любопытство всего двора отпугнуло ее. Но сегодня утром, после проведенной в волнении ночи, с каким красноречием говорила мадемуазель дю Трамбле о своем царственном благодетеле, о преданности своей повелительнице и преклонении перед ее супругом, с какой страстью она повторяла, прощаясь со мной: «О, монсеньер герцог, король самый благородный и великодушный человек среди всех дворян его королевства!»
— Она именно так и говорила? — переспросил Людовик, дрожащим от удовольствия голосом.
— А когда я спросил, что больше всего поразило ее в блестящем собрании, которое она вчера впервые увидела, слышали бы вы, с какой простотой и непринужденностью мадемуазель ответила: «Не спрашивайте меня, ибо я не знаю, что вам сказать. Я не смотрела ни на кого, кроме короля, и была ослеплена, как будто неосторожно взглянула на солнце!»
Эти слова слишком походили на произнесенные бедной Луизой де Лавальер двадцать лет назад под Королевским дубом в Фонтенбло, чтобы Людовик не вспомнил ту сцену, Сладостные ароматы юности нахлынули на него со всей свежестью и в то же время с грустью, напоминая запах засушенного в книге листа.
— Эта девушка — сама чистота, — продолжал Аламеда. — Ее душа не знает фальши так же, как и ее уста. Она чужда всем низменным страстям, являясь средоточием благородных и возвышенных чувств. Кокетство незнакомо ей так же, как поцелуи.
Слушая посла, король был охвачен предвкушением будущей победы. Обожание, смешанное с уважением и страхом, заставлявшим женщину падать ниц перед объектом ее чувств, являлись лакомым блюдом для любителя деликатесов. Придуманные Арамисом слова Авроры могли бы показаться грубой лестью по отношению
— Герцог, — заговорил он после недолгого молчания, — как раз о мадемуазель дю Трамбле я и хотел побеседовать с вами. Она принадлежит к семейству наших преданных слуг, которым мы некоторое время несправедливо пренебрегали. Если бы члены этого семейства были вознаграждены соответственно их заслугам, им не пришлось бы пребывать в безвестности вплоть до кончины. В лице этой девушки мы возместим невольный вред, причиненный ее родителям нашей неблагодарной забывчивостью. Мадемуазель дю Трамбле будет придворной дамой в нашем новом дворце.
— Но, государь, правило гласит, что муж должен быть обладателем чести, какую приносит этот титул.
— Мы найдем ей мужа, достойного нашей королевской опеки, и в этом отношении рассчитываем на вашу помощь.
— О, государь, ваше величество предугадывает все мои желания! Я хотел обратить внимание короля на одиночество этой бедной девушки и умолять его даровать ей супруга и покровителя.
— Как раз это я и намерен сделать. Мы поручаем вам найти среди наших дворян человека, достойного обладать подобным сокровищем. Ему в качестве свадебного подарка будет даровано звание, позволяющее занимать пост при дворе.
Посол улыбнулся.
— В поисках нет нужды, — ответил он. — У меня под рукой уже имеется молодой человек, который будет счастлив соединить свою судьбу с прекрасной дамой, удостоенной щедрости вашего величества. Это бретонский дворянин, не имеющий честолюбивых замыслов.
— Как его имя?
— Шевалье де Локмариа, если ваше величество позволит ему носить этот титул.
— Хорошо, он будет зваться шевалье де Локмариа.
— Но я не собираюсь скрывать от вашего величества, что этот юноша обладает грубым и необузданным нравом, абсолютно неподходящим для жизни при дворе, и я бы сказал, что он предпочитает сделать карьеру в армии.
— Пусть будет так — дадим ему этот шанс.
— И если завяжется потасовка, то он с радостью отправится на фронт.
— Ну, мы пошлем его к маршалу Креки, который действует против принца Карла Лотарингского.
— Отлично — он будет вполне удовлетворен! Я знаю, что он любитель сражений, жаждет опасностей и славы, хочет отличиться в битве с врагами и не уклонится от исполнения своего долга. — Арамис умолк, сказав все необходимое.
Оба вернулись на то место галереи, где они начали беседу, и где Ларейни терпеливо ожидал инструкций.
— Государь, — заметил Аламеда, — ваш министр полиции ждет обещанной аудиенции, и я стыжусь задерживать короля далее.
— О! — произнес Людовик, глядя на протянутый ему свиток. — Это касается субъекта, о котором вы мне говорили, Лареини? Дерзкий мошенник, клянусь всеми святыми! Почему его до сих пор не судили?
Испанский посол опередил собиравшегося ответить министра.
— Государь, издавна считалось, что милосердие — самая яркая драгоценность в короне монарха.
— Клянусь душой, герцог! — воскликнул король, с удивлением глядя на него. — Вы собираетесь вступиться за этого забияку?