Святыня
Шрифт:
— Ага. — Он кивнул. — Он только марихуаной баловался, ну и пил, хотя как «вестник» не должен был бы.
— Лизардо был членом Церкви Истины и Откровения?
Он поднял на меня глаза.
— Ага. Можно сказать, еще с малолетства.
Опустившись на диванную ручку, я глубоко вздохнул, и легкие мои наполнились дымком марихуаны. Я закашлялся.
— Всё без исключения, — сказала Энджи.
— Что? — Я обернулся к ней.
— Всё без исключения, что она ни делала с самого первого дня, было заранее рассчитано и спланировано — депрессия, «Утешение в скорби», всё-всё.
— Как случилось,
— Ну, его мамаша, считай, трёхнулась из-за мужа — тот гангстером был и ростовщичеством занимался. Она переживала очень, вот и вступила и Тони втянула туда лет десять назад. Он еще мальчишкой тогда был.
— Ну и как Тони к этому относился? — спросила Энджи.
Дональд пренебрежительно махнул рукой:
— Как к дерьму и относился. Но и почтение, можно сказать, тоже чувствовал — говорил, что они все, как его папаша, — прохвосты каких мало. Говорил, что денег у них — прорва и все незаконные, в налоговое управление о таких не заявишь.
— Дезире об этом знала, не правда ли?
Он пожал плечами:
— Да что она, со мной откровенничала, что ли?
— Давай-ка, Дональд, выкладывай!
Он поднял на меня глаза.
— Не знаю, право. Тони был болтун, понимаете? Так что он мог рассказать Дезире все, что угодно, ничего не утаить и про себя все рассказать, начиная с пеленок. Уже перед самым концом он рассказал мне, что знает кое-что про одного парня — что тот собирается стащить из этой церкви кругленькую сумму, а я ему на это: «Не надо, Тони, мне даже говорить про такое!» Понимаете? Но Тони-то был болтун! Да, настоящий болтун.
Мы с Энджи переглянулись. Она оказалась права, когда за минуту до этого сказала, что Дезире просчитала все, каждый свой ход. Дезире наметила себе цель — «Утешение в скорби» и Церковь Истины и Откровения. Не они выбрали ее себе в жертву, а она их. Она поставила на Прайса. И Джея. И возможно, на всех тех, кто думал, что ставит на нее.
Я даже присвистнул тихонько. Да, надо отдать должное этой женщине. Такой штучке никто и в подметки не годится.
— Итак, Дональд, ты понятия не имел, чем начинены сигареты? — уточнил я.
— Не имел, — сказал он. — Уж никак не имел.
Я кивнул:
— Ты просто думал, что она хочет подарить бывшему своему дружку пачку сигарет, да?
— Нет, послушай, тут дело не в том: знал — не знал. Я видел, что Дезире добивается всего, что ей вздумается. Всегда добивается.
— А тут ей вздумалось убить твоего лучшего друга, — сказала Энджи.
— И ты помог ей в этом, — сказал я.
— Нет, господи, нет! Я любил Тони! Вправду любил! Но Дезире… она ведь…
— Большая сука, — подсказала Энджи.
Он закрыл рот и уставился на свои босые ноги.
— Думаю, второй такой суки во всем мире не сыщешь, — сказал я. — Вот ты и помог ей убить твоего лучшего друга. И должен жить теперь с этим и мучиться до скончания дней. Так что держись и запасайся силами.
Мы направились к двери.
— Она и вас убьет тоже, — сказал Дональд.
Мы оглянулись. Склонившись над столиком, он дрожащими пальцами совал в кальян марихуану.
— Если вы встанете ей поперек дороги — всё, что ей поперек дороги, она просто стирает в порошок. Она знает,
35
— Какой ей прок возвращаться сюда? — спросила Энджи, налаживая бинокль и нацеливая окуляры на освещенные окна кондоминиума Джея на Уиттьер-Плейс.
— Возможно, дело тут вовсе не в воспоминаниях ее мамаши, — сказал я.
— Думаю, про них можно просто забыть.
Мы поставили машину на стоянке под пандусом съезда с эстакады на островке между новой Нашуа-стрит-джейл и Уиттьер-Плейс. Мы притаились на своих сиденьях, чуть не вдавившись в них, но так, чтобы нам открывался хороший обзор окон спальни и гостиной Джея, и за время, пока мы там сидели, в окнах мелькали две фигуры — мужская и женская. Сказать точно даже про женскую фигуру, что это Дезире, мы не могли, так как тонкие шторы Джея были задернуты и видели мы лишь силуэты. О том, кому принадлежала мужская фигура, оставалось вообще лишь гадать. Но, учитывая систему сигнализации в квартире Джея, мы все же могли надеяться и даже ручаться, что женщина в окне — это Дезире.
— Так что бы это могло быть? — продолжала Энджи. — Я ведь что хочу сказать — два миллиона она, по-видимому, заграбастала, надежно укрыла во Флориде и может с такими деньжищами отправляться хоть к черту на рога. Так зачем ей возвращаться?
— Не знаю. Возможно, чтобы завершить дело, начатое год назад.
— Убить Тревора?
Я пожал плечами:
— Почему бы и нет?
— Но с какой целью?
— А?
— С какой целью? Эта девица, Патрик, ничего не делает просто так или по причинам чисто эмоциональным. Когда она убила мать и попыталась убить отца, каков, ты думаешь, был ее главный мотив?
— Эмансипация?
Она покачала головой:
— Это недостаточно серьезная причина.
— Недостаточно серьезная причина? — Я опустил бинокль и взглянул на Энджи. — Не думаю, что ей так уж нужны причины. Вспомни, что она сделала с Илианой Риос. Что она, черт возьми, сделала с Лизардо.
— Верно, но логика тут и там есть. Пускай извращенная, но есть. Лизардо она убила, потому что он являлся единственной ниточкой, связывавшей ее с тремя парнями, которые убили ее мать. А Илиану Риос она убила, потому что это помогало ей замести следы, когда она выкрала у Прайса обратно два миллиона. Но что выгадывала она восемь месяцев назад, когда пыталась убить отца?
— Ну, первоначально, как мы можем предположить, это были деньги.
— Каким же это образом?
— Наверное, она являлась единственной его наследницей по завещанию. Родители умирают, и она получает несколько сотен миллионов.
— Ну да. Правильно.
— Допустим, — продолжал я. — Но теперь эта причина полностью отпадает. Наверняка Тревор вычеркнул ее из завещания.
— Верно. Так зачем возвращаться?
— Вот и я о том же.
Она тоже опустила бинокль и потерла глаза.