Святыня
Шрифт:
— Не надо резать бритвой пальцы и смешивать кровь, ничего такого не требуется?
Он нахмурился:
— С тобой этого не требуется. Пей знай.
Мы выпили.
— А что, если это я тебя подставлю под удар, а, Джей?
Он взглянул на меня и косо прикрыл один глаз.
— Тогда, полагаю, мне кранты.
И он засмеялся.
За годы, когда мы с ним наращивали количество вместе выпитого, он усовершенствовал свое «послание из загробного мира»: он присовокупил первое апреля — день дурака — в качестве добавочной
Я все твердил ему, что это будет стрельба с очень уж дальнего расстояния или все равно что закопать мину в песок пустыни Сахара и планировать, что человек обязательно на нее наступит. Один человек, одна мина, одна пустыня в три с половиной миллиона квадратных километров.
— А я могу держать пари, — сказал он, — что пусть это и стрельба с дальнего расстояния, но когда мина эта взорвется, взрыв этот будет виден тоже издалека. Помни о моей двухголовости, дружок. Когда тело мое будет покоиться в могиле, вторая моя голова может прислать тебе весточку. Смотри не пропусти ее.
И я не пропустил.
«Отстранить или устранить, словом, вывести на чистую воду, с треском разоблачить». Много лет назад он попросил меня об этом.
Ладно, Джей… Нет проблем. С удовольствием.
33
— Поднимайся! Едем!
Я отдернул штору, и ослепительно-жесткий солнечный свет, хлынув в комнату, затопил кровать. Тем временем, пока я занимался шторой, Энджи ухитрилась отстраниться от света, перевернувшись с боку на бок. Она сбросила с ног одеяло, и задницу ее прикрывал лишь ничтожный треугольник белой простыни; глаза Энджи, когда она взглянула на меня, были заспанными, спутанные лохмы на голове напоминали густую поросль черного мха.
— Ты прямо как Ромео рано поутру, разве не так? — сказала она.
— Давай поднимайся, — сказал я. — Нам пора…
Схватив свою дорожную сумку, я стал запихивать в нее одежду.
— Ну-ка, ну-ка, погадаем, — сказала она. — Деньги на комоде, все было чудесно, не зашиби меня дверью, когда будешь уходить!
Опустившись на колени, я поцеловал ее.
— Весьма похоже. Вставай. У нас нет времени.
Она поднялась, тоже встав на колени, а одеяло упало, когда ее руки обвили мои плечи. Ее тело, теплое и мягкое, ринулось ко мне.
— Мы в первый раз за семнадцать лет спим с тобой, и ты будишь меня подобным образом?
— Как это ни грустно, да.
— Тогда пусть это будет по какому-нибудь хорошему поводу.
— Повод более чем хороший. Давай поднимайся. Я все тебе расскажу по дороге в аэропорт.
— В аэропорт…
— В аэропорт.
— В аэропорт, — зевнув, повторила она и, выбравшись из кровати, поплелась в ванну.
Лиственная зелень, белые кораллы, бледная синева и ржавые оттенки желтого — все это ухнуло вниз, превращаясь в квадратные
— Прокрути-ка мне это еще разок, — сказала Энджи, — ту часть, где действует эта полуголая.
— На ней были бикини, — заметил я.
— Ну да, в темной комнате. С тобой наедине, — сказала она.
— Да.
— А что ты при этом чувствовал?
— Беспокойство, — признался я.
— Уф, — сказала она. — Неверно! До чего же неверный ответ!
— Погоди, — сказал я, уже зная, что подписал себе смертный приговор.
— Мы шесть часов занимались любовью, и после этого тебя возбуждает какая-то шлюшка в бикини? — Она подалась вперед в самолетном кресле и, повернувшись в мою сторону, взглянула на меня.
— Я не сказал «возбуждает», я сказал, что чувствовал беспокойство.
— Один черт. — Она улыбнулась и покачала головой. — Все вы, мальчишки, одинаковы.
— Верно, — отозвался я. — Мы и есть мальчишки. Неужели не понятно?
— Непонятно, — сказала она. Подняв кулак к подбородку, она оперлась на него. — Пожалуйста, растолкуй.
— Ладно. Дезире — настоящая сирена. Она затягивает мужчин в свои сети. Она обладает особой аурой. И аура эта — полуневинность-получувственность.
— Аура.
— Ну да. Мальчишки от таких аур без ума.
— Спасибо за науку, профессор.
— Как только рядом с ней оказывается парень, она как выключателем щелкает — включает эту свою ауру. А может, она и вообще ее не выключает никогда, не знаю. Как бы там ни было, действует это сильно. И стоит парню увидеть это лицо, это тело, услышать этот голос, ощутить этот запах — и он пропал.
— Каждый?
— Почти каждый. Готов побиться об заклад.
— И ты тоже?
— Нет, — сказал я. — Я — нет.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя.
От этих слов она оторопела. Улыбка слиняла с ее лица, ставшего белее мела, рот полуоткрылся, будто она внезапно позабыла человеческую речь.
— Что ты только что сказал? — наконец выдавила она из себя.
— Ты меня слышала.
— Да, но…
Она повернулась в кресле и секунду смотрела прямо перед собой. Потом она обратилась к темнокожей женщине средних лет, сидевшей рядом с ней и с самой нашей посадки в самолет прислушивавшейся к нашему разговору, чего она даже не скрывала.
— Я слышала, слышала, голубушка, — отозвалась женщина. Она вязала что-то маленькое и мохнатое на спицах, острых, как рапиры. — Ясно слышала. Собственными ушами. Про всю эту муру насчет ауры не мне судить. А вот насчет остального, так мне это знакомо. И спасибо: сыта по горло.
— Bay, — удивилась Энджи. — Так и вы с этим сталкивались?
— Еще бы, — сказала женщина. — И не такой уж он красавец. Нет, он, конечно, ничего себе, можно сказать, на крепкую троечку, но по мне, не то чтобы очень, голову не потеряешь.