Святыня
Шрифт:
Подняв брови, он кивнул:
— В то время это, конечно, называлось Цейлоном.
— Угу, — сказал я.
— Что вам от меня надо? — спросил он.
Я взглянул на фотографию красивой улыбающейся женщины, на другую, где были взрослые дети и целый выводок безупречных в своей прелести внучат.
— За республиканцев голосуете? — осведомился я.
— Что?
— Фамильные ценности, — сказал я.
— Я не понимаю.
— Что надо было Дезире? — спросил я.
— Боюсь, что вас это совершенно не касается.
Он приходил в себя
Я обошел стол и, сдвинув настольную лампу, сел на столешницу, так что нога моя свешивалась в дюйме от его ноги.
— Дэнни, — сказал я, — если б у вас с ней было простое свидание, вы ни за что бы не выпустили меня из лифта. Вам надо скрыть какую-то ужасную тайну. Нечто огромное, постыдное и противозаконное, за что вас можно упрятать в тюрьму на веки вечные. Пока что я не знаю, что именно вы скрываете, но мне известно, как действует Дезире, и известно, что она и пяти минут не потратила бы на ваши дряблые гениталии, если б не получила взамен нечто существенное. — Наклонившись к нему, я ослабил узел его галстука и расстегнул ему воротничок. — Так что признавайтесь.
Над его верхней губой показались капельки пота, а сжатые челюсти слегка обмякли.
Он сказал:
— Вы слишком много себе позволяете.
Я поднял бровь:
— И это все, что вы можете мне сказать? Ну, тогда держись, Дэнни.
Я спрыгнул со стола.
Он отпрянул в своем кресле, откатив его от меня, но я повернулся к нему спиной и направился к двери. Там я оглянулся:
— Когда я через пять минут позвоню Тревору Стоуну и расскажу ему, что вы трахаете его дочь, может, передать ему что-нибудь от вас лично?
— Вы не посмеете.
— Не посмею? Да у меня есть снимки, Дэнни.
Все-таки приятно наносить сокрушительные удары.
Рука Дэниела Гриффина поползла вверх, и он несколько раз глотнул. Он вскочил с такой стремительностью, что кресло его крутанулось, а он простоял секунду, опершись о стол и глотая кислород.
— Вы работаете на Тревора? — выговорил он.
— Раньше работал, — сказал я. — Теперь — нет. Но телефон его у меня записан.
— И вы, — сказал он звенящим голосом, — остались ему верны?
— Вы вот не верны! — сказал я, издав короткий смешок.
— Я про вас спрашиваю.
Я покачал головой:
— Я не люблю его и дочь его не люблю, и, насколько я знаю, оба они могут пожелать моей смерти сегодня в шесть часов вечера.
Он кивнул:
— Это опасные люди.
— Знаете что, Дэнни? Расскажите мне что-нибудь, чего я еще не знаю. Что вам полагается сделать для Дезире?
— Я… — Он покачал головой и отошел к маленькому холодильнику в углу. Он наклонился к холодильнику, и я вытащил пистолет и снял его с предохранителя.
Но он вытащил из холодильника лишь бутылку «Эвиана». Выглотав с полбутылки, он вытер рот тыльной стороной руки. Когда
— Он очень дурной, мерзкий человек, и он умирает, — сказал Гриффин. — Мне приходится думать о будущем. Приходится думать о том, в чьи руки перейдут его деньги, когда он умрет. Кто станет держателем кошелька, если угодно.
— И немалого кошелька, — заметил я.
— Да. В один миллиард сто семьдесят пять миллионов долларов по последним подсчетам.
От этой цифры я несколько оторопел. Такая сумма, наверное, одна может заполнить грузовик или банковский сейф. А возможно, в грузовик или в сейф она и не уместится.
— Так это уж не кошелек, — сказал я. — Это прямо национальный валютный запас!
Он кивнул:
— И деньги эти надо куда-то направить, когда он умрет.
— Бог мой, — сказал я. — Вы собираетесь изменить его завещание.
Он отвел глаза и стал смотреть в окно.
— Или же вы уже его изменили, — сказал я. — Ведь и он изменил завещание после покушения на него, не правда ли?
Не сводя глаз со Стейт-стрит и задней стороны «Сити-Холл-Плаза», он кивнул.
— Он вычеркнул Дезире из завещания?
Опять кивок.
— К кому же теперь переходят деньги?
Никакого ответа.
— Дэниел, — повторил я, — к кому же теперь переходят деньги?
Он махнул рукой.
— На разнообразные нужды пойдут — университетские стипендии, библиотеки, на медицинские разработки — всякое такое.
— Чепуха. Бескорыстием он не отличается.
— Девяносто два процента всего капитала пойдет в частную трастовую компанию его имени. Как адвокату мне поручено каждый год снимать оттуда известный процент и направлять его в вышеуказанные медицинские учреждения. Прочее остается в трастовой компании и приумножается.
— Какие же это медицинские учреждения?
Он оторвал взгляд от окна.
— Специализирующиеся на криогенных разработках.
Я чуть было не расхохотался.
— Так этот полоумный хочет, чтобы его заморозили?
Он кивнул:
— До тех пор, пока не найдут средство от рака. А проснувшись, он все равно будет входить в число богатейших людей планеты, потому что одних только процентов с его капитала хватит на то, чтобы покрывать инфляцию вплоть до трехтысячного года.
— Погодите-ка, — сказал я. — После смерти, или там замороженный, или еще какой-нибудь, разве сможет он следить за тем, как расходуются деньги?
— То есть разве сможет он уберечь их от хищения, если на них позарюсь я или тот, к кому перейдут дела после меня?
— Да.
— Следить за этим станет частная аудиторская фирма.
Я на секунду прислонился к стене, пытаясь осмыслить услышанное.
— Но эта аудиторская фирма приступает к делу лишь после его смерти или замораживания. Так?
Он прикрыл глаза и кивнул.
— И когда же состоится морозильная процедура?
— Завтра.
Я засмеялся, настолько дико и обидно это мне показалось.