Святые Спиркреста

Рид Аврора

— Поторопись, — бормочу я, и разочарование заставляет меня броситься на Закари, открыв рот для требования, но он ловит мое лицо в свои руки и целует мой открытый рот.

— Ты знаешь, как долго я ждал этого, как долго я жаждал этого? — Он отстраняется, его глаза буравят меня, не позволяя отвести взгляд. — Я не намерен торопиться — совсем наоборот. Ты замучила меня ожиданием, и теперь я не буду торопиться. Я буду любоваться и целовать каждую частичку твоего великолепного тела; я попробую на вкус все те тайные места, к которым ты никому не позволяла прикасаться.

Я встану на колени и буду поклоняться тебе, Теодора, своими руками, ртом и всеми частями тела. — Он толкает меня обратно на кровать и смотрит на меня сверху вниз с жидким огнем в глазах. — А теперь раздвинь для меня ноги, моя жестокая богиня.

Глава 37

Полное сгорание

Закари

Тело Теодоры — бледная карта, и я наношу на нее поцелуи, как маркеры. Мягкие пики грудей, розовые ледники сосков, кремовые равнины живота и бедер, гребни ребер.

Я помечаю их поцелуями, как исследователь, осваивающий новую землю.

Я не тороплюсь, как и обещал ей, но для меня это тоже пытка. Я настолько тверд, что болит, и моя потребность пожирает меня.

Часть меня — дикая, первобытная часть — не желает ничего, кроме как прижать ее к себе и зарыться в нее, смотреть, как она корчится и дрожит от моих толчков, как ее глаза закатываются к затылку, а рот открывается в диком крике.

Я знаю, что лучше не слушать эту часть меня.

Теодору не нужно ломать — ее нужно соблазнять. Ледяная королева в моей постели может разбиться от слишком сильного воздействия, но медленный жар может растопить ее.

Когда мой рот наконец-то оказывается между ее ног, я поднимаю взгляд и вижу, как ее губы раздвигаются в беззвучном крике. Ее пальцы впиваются в мою кровать, все ее тело дрожит. Ее волосы золотой вуалью рассыпаются по кровати, а щеки и грудь заливает яркий румянец.

Видеть Теодору в таком виде — зрелище одновременно божественное и непристойное, как будто у меня под губами обнаженный ангел.

Но Теодора не ангел, как бы сильно она на него ни походила. Ее киска пульсирует под моим языком, и она такая мокрая, что вскоре ее бедра становятся скользкими. Она восхитительно мокрая и восхитительно отзывчивая. С каждым движением и погружением моего языка ее мышцы подергиваются, бедра выгибаются, изо рта вырывается симфония стонов.

Когда я просовываю в нее пальцы, она сжимается вокруг меня. Она скользкая и такая горячая, что мне приходится игнорировать ощущение, будто мой член упирается в боксеры.

Но она еще не готова. Это ее первый раз, а я большой — больше, чем она может себе представить.

Поэтому я раздвигаю ее, расслабляю, дразню, пока она не начинает стонать, отдавая мне бессвязные команды вперемешку с мольбами и оскорблениями.

— Кто бы мог подумать, что у тебя такой грязный рот, моя Теодора? — говорю я ей, выпрямляясь, чтобы посмотреть на нее сверху вниз. — Кто бы мог подумать, что за ледяной внешностью скрывается такой восхитительный жар? — Поднеся пальцы к губам, я кладу их в рот, не сводя с нее взгляда и пробуя ее на вкус. — У тебя

горький язык, моя дорогая заклятая соперница, но на вкус ты о-о-очень сладкая.

Она резко садится, отталкивая меня и заставляя встать. Сев на край кровати, она хватается за мой пояс и расстегивает его.

— Хватит болтать, раздевайся, — приказывает она.

Я ухмыляюсь. — Я твой слуга во всем и всегда.

Я стягиваю с себя свитер и футболку, затем снимаю брюки, которые Теодора так услужливо расстегнула для меня. Я наблюдаю за ней, пока раздеваюсь, и когда остаюсь в одних боксерах, с удовлетворением наблюдаю, как расширяются ее глаза. Она облизывает губы в нервном жесте.

Подложив два пальца под ее подбородок, я поднимаю ее лицо, чтобы она посмотрела на меня. Ее взгляд не нервничает, когда встречается с моим.

Он пылает голубым огнем полного сгорания.

— Сними это, — говорит она.

Я повинуюсь. Мой член высвобождается, и горло Теодоры вздрагивает, когда она сглатывает.

— О, — говорит она.

— Хочешь потрогать его?

Мой вопрос был скорее дерзостью, чем просьбой, но, конечно, Теодора никогда не отступает перед вызовом. Она обхватывает меня обеими руками. Моя челюсть сжимается, и я подавляю стон в своей груди. Мой член подергивается в ее пальцах.

Сколько раз я фантазировал об этом сценарии?

Реальность гораздо совершеннее, чем все мои фантазии.

Ее прикосновения твердые, но неопытные. Она гладит меня, широко раскрытыми глазами наблюдая, как я твердею под ее прикосновениями. Она поднимает на меня глаза, почти не решаясь, и я киваю ей, каждый мускул в моем теле напрягается.

Потому что почему-то отсутствие у нее опыта так чертовски заводит. Не потому, что я у нее первый, а из-за нее. Из-за ее манящего любопытства, смелости перед лицом этой новой ситуации и того, чего я никогда не смог бы в ней предугадать.

Ее природная чувственность.

Это величайшая ирония судьбы.

Эта холодная, подавленная молодая женщина, эта святая, которая живет нецелованной и нетронутой, должна иметь такую естественную склонность к удовольствиям. Это видно по ее взгляду, по ее движениям. В том, как быстро она учится читать язык моего удовольствия, как она подстраивает каждое движение под мои реакции и двигается так, что мне становится чертовски приятно. В том, как она опускает на меня свой рот, раскрывает малиновые губы, чтобы пососать кончик моего члена, и поднимает глаза, чтобы оценить мою реакцию.

— Тебе нравится? — спрашивает она, улыбаясь, прижимаясь губами к моему дергающемуся члену, и на мгновение я искренне пугаюсь, что могу кончить прямо там и тогда, в этом ее прекрасном рту.

— Мне это даже слишком нравится, ты, восхитительная гребаная соблазнительница.

Мне хватает двух секунд, чтобы взять с прикроватной тумбочки презерватив, освободить его от упаковки и надеть. Затем я обхватываю ее за талию и тащу на середину кровати, опираясь на один локоть и располагая свои бедра между ее.