Сумрак и Гитара
Шрифт:
Тигренок стряхнул шнурок, распустил волосы, и лег на пол у её ног, лицом на скрещенные руки.
Шу смотрела на покорно подставленную спину, напряженные плечи, бугрящиеся мускулами, на ложбинку вдоль позвоночника и узкие бедра…
— Кхе корр ширхаб! Издевается, зараза! — еле удержалась, чтобы не выругаться вслух.
Ей нестерпимо хотелось провести ладонью по горячей коже, поцеловать каждый позвонок, зарыться лицом в мягкое золото.
«Эта поза! Актеришка балаганный, раненый герой на подмостках! Ну, получи же!»
Шу легонько
Пауза — послушать его дыхание. Спина напрягается: он ждет продолжения, уже не изображает шута бродячего.
«Будет тебе продолжение, Тигренок».
Ещё дюжина коротких поцелуев плети в рваном ритме. Пауза. Тигренок стонет еле слышно.
Теперь погладить: слегка, и посильнее, и ещё сильнее… пауза.
Он дрожит, сжимает зубы, дышит быстро и неглубоко.
Ещё погладить. Медленно, длинно. И коротко, сильнее. Ещё сильнее! Золотистая кожа краснеет. Он коротко вздыхает, напрягается — рельефом проступают мышцы спины и рук.
«Что? Хочешь сцапать, Тигренок? Обойдешься».
Дыхание в такт, с каждым ударом — слитный вздох. Плетка лишь тревожит воздух в волоске от его кожи, он уже подается навстречу её движению. И, наконец, настоящий удар. Вспухает короткая красная полоска — и стон, почти рык. Не боли, наслаждения.
Ещё удар — и вскрик. Удар длинный, короткий. Пауза… Он похож на тигра, изготовившегося к прыжку. Звериная мощь и грация, рык, клокочущий в горле.
«Ну же, подними голову! Посмотри на меня! Попроси прекратить! Какого демона ты позволяешь бить себя?»
Шу злилась. И на себя, и на Тигренка. На себя — за наслаждение его болью. На него — за упрямство. Он не сдался, не попросил прощения. Он позволил ей опять поддаться тёмным инстинктам.
Она больше не щадила и не ласкала его. Свистела плетка, украшая светлую кожу яркими рубцами. Запах крови и вид покорного тела у ног, его боль… вкусно! Сладко… Шу упивалась его стонами, любовалась напряжением. Она почти забыла…
Оранжевый лист, принесенный ветром, спланировал на исчерченное алыми рубцами плечо.
Шу замерла, еле остановив руку с занесенной плетью. Опомнилась и ужаснулась себе. Отбросила плетку, опустилась рядом с ним на пол, не решаясь дотронуться до окровавленной спины, откинула светлую прядь.
Тигренок пошевелился и взглянул на неё: спокойно, изучающе. В самой глубине зрачков Шу померещилось… нет, она увидела — восхищение. И усмешка на искусанных в кровь губах.
«Ну и характер! Не ты только что кричал от боли? Чему ты смеешься?»
Под его взглядом, с этой его усмешкой, Шу почувствовала себя напроказившей семилетней девчонкой.
«Кхе корр! Откуда ты взялся на мою голову!»
Благие намерения излечить последствия собственных забав рассыпались в прах.
— Вставай!
Шу снова злилась: «Да как он
Тигренок легко вскочил на ноги и уставился на неё выжидательно: «Ну, и что дальше?»
Видеть его глаза было для Шу невыносимо. Вместо страха, сожаления и вины — понимание, желание и… ласковая насмешка. Будто она пририсовала усы к портрету его любимого дедушки, а не… ей даже не хотелось думать о том, что она сделала. Шу протянула руку, и его одежда послушно порхнула к ней. Из камзола что-то выпало, и Тигренок метнулся, у самого пола поймав… цветок.
Принцесса замерла, словно ей на голову вдруг свалилась её собственная башня.
Она смотрела, как Тигренок бережно расправляет примятый листок, поднимает взгляд, и с невозможно нежной, смущенной улыбкой протягивает лиловую хризантему. Ничего не соображая от потрясения, она приняла цветок, коснувшись его пальцев. Тигренок поймал её руку, поднес к губам…
Оглушающий, обжигающий стыд и раскаяние захлестнули Шу, не давая ни пошевелиться, ни вздохнуть. Она хотела провалиться, исчезнуть, сгореть — лишь бы никогда больше не обидеть его. Не в силах смотреть ему в глаза, Шу сбежала.
Взлетев по лестнице, она захлопнула дверь и рухнула на кровать. Нежные лепестки хризантемы щекотали пылающие губы, словно поцелуи Тигренка…
— Боги, почему? Почему этот несносный Тигренок одним своим присутствием превращает меня во вздорную, истеричную дуру? Почему я схожу с ума, едва он оказывыается рядом? Что я наделала? Опять… я же не хотела! Почему он сразу не отдал этот проклятый цветок? Почему не остановил — он же мог! Если бы я знала, что он ослушался ради этой хризантемы… я бы ни за что…
Принцесса смеялась и плакала, клялась попросить прощения и злилась на его упрямство, дрожала от желания, вспоминая его взгляд, целовала лиловые лепестки и ругала себя последними словами. И смеялась над собой — классическая картина любовного помешательства!
Нечто похожее творилось с Тигренком. Он обзывал себя умственно отсталым троллем, оглядывая последствия учиненного Шу разгрома и морщась от каждого движения. Спрашивал себя, с каких это пор его потянуло щекотать нос спящему дракону? Это же надо додуматься, провоцировать известную бесподобным характером колдунью! Удивительно, как жив остался.
Одновременно он восхищался этим самым бесподобным характером, и учиненным Шу погромом, и её ослиным упрямством… и снова удивлялся — как у него наглости хватило полюбить тайфун, временами прикидывающийся девушкой? И улыбался довольно, вспоминая её растерянный, виноватый и беззащитный взгляд, когда она брала цветок: это стоило и урагана, и порки.
И снова шипел от боли в изодранной спине.
Хилл не стал надевать рубашку, чтобы потом не пришлось её отдирать вместе с кожей, с сожалением вздохнул — красивая была комната! — и спустился в гостиную. К его удивлению, там обнаружился накрытый стол. Весьма кстати: про обед он как-то забыл.