Судья Харботтл
Шрифт:
Внезапно карета замедлила ход, чтобы пленник смог как следует налюбоваться зловещим видом из окна.
Возле дороги высилась огромная виселица. На каждой из длинных перекладин, расположенных треугольником, висело по десять трупов; с некоторых из них спали все покровы, и скелеты, покачиваясь, печально позвякивали цепями. На вершину сооружения вела длинная лестница; на торфяной земле под ней высокой грудой лежали кости.
На одной из перекладин, нависавшей над дорогой, где покачивалась длинная вереница несчастных в цепях, возлежал, развалясь и болтая ногами, палач с трубкой в зубах – ни дать ни взять ленивый подмастерье со знаменитой лубочной картинки, хотя на сей раз скамья его располагалась высоко в небе. От нечего делать
При виде кареты палач вынул изо рта трубку, встал и дурашливо запрыгал на перекладине, выкидывая коленца. Потрясая в воздухе свежесвитой веревкой, он закричал голосом далеким и пронзительным, как вороний фай над виселицей:
– Веревка для судьи Харботтла!
Карета снова прибавила ходу.
Такие высоченные виселицы не снились судье даже после самых сытых обедов. Судья решил, что он бредит. А мертвый лакей! Мистер Харботтл похлопал себя по ушам, протер глаза, но проснуться не удавалось.
И нет смысла грозить этим негодяям. Brutum fulmen может налечь на его голову настоящую беду.
Придется подчиниться этим извергам и найти способ ускользнуть из их лап; зато потом он перевернет всю землю вверх дном, но разыщет негодяев и примерно накажет их.
Карета обогнула длинное белое здание и въехала в porte-cochere.
ГЛАВА 7. ВЕРХОВНЫЙ СУДЬЯ ДВУКРАТС
Судья очутился в коридоре, очень похожем на тюремный: тусклые масляные лампы, голые каменные стены. Стражники передали его в руки других караульных. То тут, то там маршировали костлявые солдаты громадного роста с мушкетами на плечах. Они глядели прямо перед собой, стиснув зубы в холодной ярости, и не издавали звука, если не считать громкого топота сапог. Судья видел их урывками, из-за угла или в конце коридоров, однако они ни разу не прошли мимо него.
Протиснувшись в узкую дверь, мистер Харботтл очутился на скамье подсудимых. Прямо перед ним восседал судья в алой мантии. Этот храм Фемиды ничем не отличался от здания самого заурядного суда, какие можно встретить в любом уголке Англии. Несмотря на обилие свечей, внутри было довольно сумрачно. Только что закончилось слушание очередного дела, и в дверях исчезала спина последнего присяжного. Повсюду за столами важно восседали стряпчие; одни из них деловито обмакивали перья в чернила, другие углубились в изучение толстых папок с бумагами, третьи взмахом пера призывали поверенных, в великом множестве сновавших повсюду. Клерки разносили бумаги, секретарь с напыщенным видом подавал их судьям, судебный пристав концом жезла делал над головами толпы таинственные знаки королевскому прокурору. Если это и был Верховный Апелляционный суд, заседавший, как говорилось в письме, без перерыва денно и нощно, то только беспрерывной работой и можно было объяснить потрепанный и утомленный всех его участников. Бледные лица присутствующих хранили невообразимо мрачное выражение; никто не улыбался. Казалось, все втайне от чего-то страдают.
– Король против Элайи Харботтла! – возгласил клерк.
– Присутствует ли в зале податель апелляции Льюис Пайнвек? – громовым голосом вопросил председатель Двукратм, и сотряслись деревянные панели, и прокатилось эхо по гулким коридорам.
Пайнвек поднялся.
– Призвать обвиняемого к ответу! – прогремел председатель и скамья подсудимых затряслась под судьей Харботтлом. Задрожали и пол, и деревянные поручни.
Заключенный in limine заявил, что суд этот самозванный с точки зрения закона просто не существует; что, будь даже этот
Председатель громко рассмеялся, и смех его подхватили все, кто присутствовал в зале. Оглушительные раскаты хохота гремели, как овация. Со всех сторон в судью впивались выпученные глаза, кали оскаленные в ухмылке зубы. Однако, несмотря на всеобщий громовой хохот, ни на одном из лиц не мелькнуло и тени веселья. Внезапно все смолкло, наступила полная тишина.
Судья зачитал обвинительный акт. Судья Харботтл, к собственному удивлению, взмолился о пощаде! «Признайте невиновным», – молил он. Коллегия была приведена к присяге. Процесс начался. Судья Харботтл вконец растерялся. Такого просто не быть! Наверно, он сошел с ума.
Сильнее всего поразило его одно обстоятельство. Верховный судья Двукратс, который без конца изводил его насмешками и вгонял в дрожь громовым голосом, был точной копией его только увеличенной в два раза. И багровый цвет свирепого лица, и пылающие злобой глаза – все стало вдвое выразительнее.
Как ни взывал обвиняемый к суду, что ни возражал, какие ни приводил аргументы в свою защиту – процесс неумолимо шел к катастрофической развязке.
Председатель, казалось, хорошо сознавал свою власть присяжными и буйно шумел и торжествовал им напоказ. Он размахивал руками, метал в их сторону горящие взгляды, и, казалось, достиг с ними полного взаимопонимания. Свет в углу зала горел очень тускло. Присяжные выглядели бесплотными тенями; судья Харботтл различал сквозь сумрак лишь, двенадцать пар сверкающих глаз. И когда судья, зачитывая заключительное обращение к присяжным, оказавшееся непочтительно кратким, отпускал очередную колкость, длинный ряд глазных яков на мгновение исчезал – это присяжные дружно кивали в ответ.
Наконец со слушанием было покончено; громадный судья откинулся в кресле, тяжело дыша, и смерил обвиняемого презрительным взглядом. Все обернулись и с ненавистью уставились на скамью подсудимых. Присяжные пошептались – в наступившей тишине прозвучало долгое «ш-ш-ш!»
– Господа присяжные, огласите свой вердикт: виновен подсудимый или невиновен? – вопросил распорядитель. И присяжные в один голос заявили:
– Виновен!
Свет в глазах подсудимого медленно померк; теперь он не различал ничего, кроме блеска зрачков, обращенных на него с каждой скамьи, из каждого уголка, с каждого балкона. Бедняге казалось, что он может объяснить, и вполне основательно, почему не следует выносить смертный приговор, однако господин председатель презрительно отмел все его возражения и приступил к оглашению приговора, назначив датой казни десятое число следующего месяца.
Повинуясь приказу «Уведите обвиняемого!», судья Харботтл, не успевший оправиться после чудовищного фарса, покорно поплелся следом за караульными по длинному коридору. Лампы померкли окончательно, и путь освещали лишь раскаленные печи да тлеющие костры, бросавшие тусклый багровый отблеск на могучие стены, сложенные из огромных неотесанных камней, покрытых трещинами и пятнами плесени.
Судью ввели в сводчатую кузню; двое палачей, раздетых до пояса, с бычьими головами и могучими плечами, ковали раскаленные докрасна цепи. Молоты их мелькали, как молнии, грохотали, как раскаты грома.
Они метнули на судью свирепый взгляд налитых кровью глаз и на миг опустили молоты. Старший из них сказал товарищу:
– Готовь кандалы для Элайи Харботтла, – и помощник щипцами потянул конец цепи, свисавший из печи.
Палач взял в руки холодный конец цепи и зажал в тисках ногу судьи.
– Один конец замкнулся, – произнес он и надел кольцо на лодыжку. – Другой конец, – ухмыльнулся он, – поджаривается.
Железный брус, готовый сомкнуться кольцом вокруг свободной судьи, лежал на полу, раскаленный докрасна, и по его поверхности весело плясали огненные искры.