Судья Харботтл

Ле Фаню Джозеф Шеридан

Парадный зал от пола до потолка отделан деревянными панелями, в углу темнеет большой камин. С обеих сторон вестибюля расположено по две или три комнаты. Окна в них высокие, набраны из мелких стекол. Пройдя через арку в дальнем конце парадного зала, вы попадаете на широкую лестницу с просторными пролетами. Есть в доме и черная лестница. Особняк очень обширен, и в нем, соразмерно его величине, далеко не так светло, как в современных домах. Когда я увидел его, там давно никто не жил.

Дом пользовался дурной славой; говорили, что там водятся привидения. Повсюду свисала с потолка и затягивала углы

густая паутина, шаги тонули в толстом слое пыли. Окна за полсотни лет потемнели от грязи и дождей, и тьма внутри стала почти непроглядной.

Впервые я посетил этот дом еще в детстве, вместе с отцом, в 1808 году. Мне было лет около двенадцати, и я, подобно всем мальчишкам этого возраста, отличался живым воображением. Я с благоговейным ужасом оглядывался по сторонам.

В незапамятные времена этот дом был ареной загадочных приключений, о которых долгими зимними вечерами рассказы-рала мне нянюшка, а я слушал ее, цепенея от восхитительного страха.

Отец мой женился в возрасте без малого шестидесяти лет, остававшись до тех пор старым холостяком. Судья Харботтл скончался в 1748 году. В детстве отец не раз видел старого лиса в мантии и парике на судейской кафедре. Внешность старого судьи Харботтла неприятно поразила мальчика; он долго не мог без содрогания вспоминать уродливого старика.

Судье в те дни было шестьдесят семь лет. Крупное лицо его цветом напоминало ягоду шелковицы; большой угреватый нос, пылающие яростью глаза и тонкие губы, вечно изогнутые в злобной ухмылке, отнюдь не добавляли ему привлекательности. Мой юный отец подумал, что ни разу в жизни еще не встречал яйца столь внушительного, ибо лепка головы и морщины на лбу свидетельствовали о недюжинных умственных способностях. Голос у судьи был громкий и хриплый, и он охотно давал волю сарказму, своему излюбленному оружию в судебных прениях.

Старый судья пользовался самой дурной репутацией из всех судей в Англии. Даже на кафедре он то и дело выказывал полное пренебрежение к советам компетентных людей. Он вел дела так, как ему заблагорассудится, не оглядываясь ни на адвокатов, ни на власти, ни даже на присяжных, пускал в ход и лесть, и жестокость, не гнушался даже мошенничеством. Он никогда не связывал себя никакими обещаниями – старик был слишком хитер для этого. Говорили, что он человек кровожадный, не останавливается ни перед чем, однако самому ему собственный дурной характер не причинял ни малейших хлопот. Приятели, с которыми он делил часы досуга, старались не обращать внимания на причуды злобного старика.

ГЛАВА 2. МИСТЕР ПИТЕРС

Однажды вечером, в сессию 1746 года, старый судья сел на носилки и велел нести себя в Палату лордов ждать решения по тяжбе, в результатах которой были заинтересованы и он, и его клиент.

Дождавшись, он собрался так же, в носилках, возвращаться домой; однако вечер был так хорош и тих, что он передумал, ото слал паланкин и отправился обратно пешком, в сопровождении двух слуг с факелами. Однако вследствие подагры пешеход из него был никудышный, и ему не скоро удалось преодолеть две-три улицы, отделявшие его от дома.

В узком переулке, застроенном высокими домами, где в этот поздний час не было ни души, судья, как ни медленно он шагал,

обогнал старика весьма причудливой внешности.

Незнакомец был одет в бутылочно-зеленое пальто с пелериной и большими пуговицами, лицо прикрывала широкополая шляпа с низкой тульей, из-под которой выбивался пудреный парик с буклями. Он сильно сутулился, шаркал ногами и едва ковылял на подгибавшихся коленях; чтобы не упасть, немощный старец опирался на кривую узловатую трость.

– Прошу прощения, сэр, – скрипучим голосом обратился старик к тучному судье и умоляюще протянул дрожащую руку.

Судья Харботтл заметил, что одет старик очень бедно, однако манеры выдают в нем джентльмена.

Судья остановился и привычным повелительным тоном спросил:

– Чем могу служить, сэр?

– Не укажете ли мне дом судьи Харботтла? Мне нужно гадать ему известие чрезвычайной важности.

– Вы могли бы сообщить его в присутствии свидетелей? – спросил судья.

– Ни в коем случае; оно предназначено только для его ушей, – горячо запротестовал старик.

– Ежели так, сэр, вам нужно пройти со мной несколько шагов до моего дома и испросить личной аудиенции, ибо я и есть судья Харботтл.

Немощный джентльмен в пудреном парике охотно принял приглашение. Минуту спустя он уже стоял в так называемой передней гостиной дома судьи лицом к лицу с проницательным служителем Фемиды.

За время прогулки старик так устал, что вынужден был сесть на кресло и долго не мог говорить; затем на него напал приступ кашля, вслед за ним – приступ одышки; таким образом прошло минуты две или три, в продолжение которых судья положил на кресло свой короткий плащ и бросил сверху треуголку.

Вскоре достопочтенный старец в белом парике снова обрел дар речи. Они довольно долго беседовали за закрытыми дверями.

В ту ночь судья Харботтл устраивал в доме одно из тех сомнительных увеселений, от которых у людей богобоязненных волосы встают дыбом. Изо всех гостиных второго этажа доносились голоса, громкий смех, женское пение под клавесин.

Должно быть, старик в пудреном парике сообщил судье нечто, чрезвычайно его заинтересовавшее, ибо иначе вряд ли мистер Харботтл пожертвовал бы скучной беседе хотя бы минут десять, оторвав их от участия в веселой пирушке, где он был царь и бог.

Слуга, проводивший пожилого джентльмена до дверей, заметил, что багрово-красное прыщавое лицо судьи побелело до изжелта-грязного цвета. В голосе судьи сквозила непривычная рассеянность, словно он глубоко погрузился в некие тревожные размышления. Слуга пришел к выводу, что разговор, видать, шел очень серьезный и хозяин не на шутку напуган.

Вместо того чтобы тотчас отправиться наверх, где его ждали веселые нечестивцы-друзья и огромная фарфоровая чаша пунша – точно такая же, в какой покойный епископ Лондонский, царство ему небесное, крестил когда-то новорожденного дедушку судьи, – теперь эта чаша, увешанная колечками лимонной кожуры, под звон серебряных черпаков ходила по кругу; повторяю, вместо того чтобы вползти, отдуваясь, вверх по лестнице в эту пещеру Цирцеи, почтенный судья расплющил толстый нос об оконное стекло, провожая взглядом немощного старика, который осторожно спускался на мостовую, крепко уцепившись за железные перила.