Судья Харботтл
Шрифт:
Помощник схватил громадными ручищами ногу судьи и крепко ступню к каменному полу, а старший палач, умело орудуя клещами и молотом, в мгновение ока обернул мерцающую полосу вокруг лодыжки так плотно, что кожа и сухожилия под ней, испустив зловонный дымок, покрылись крупными пузырями. Судья Харботтл издал вопль, от которого каменный пол и зазвенели цепи на стенах.
В мгновение ока исчезло все: и цепи, и своды, и кузнец сама кузня. Осталась лишь боль. Лодыжка господина судьи, которой только что трудились адские палачи, болела невыносимо.
Приятели его, Тэвис и Беллер, испуганно
– Мне очень худо, – сквозь стиснутые зубы простонал он. – Нога горит, как в огне, И кто мне так ногу обжег? Подагра, подагра! – пробормотал он, полностью очнувшись. – Мы что, со вчерашнего дня едем из театра? Черт возьми, что стряслось по дороге? Я, кажется, полночи проспал!
Как выяснилось, поездка прошла без приключений; карета, не задерживаясь, быстро добралась домой.
Судью, однако, скрутила жестокая лихорадка да в придачу разыгралась подагра; приступ, очень короткий, оказался на редкость острым. Через пару недель судья поправился, однако привычная свирепая веселость покинула его навсегда. Зловещий сон – а он предпочитал думать, что это был сон – не шел у головы.
ГЛАВА 8. КТО-ТО ПРОНИК В ДОМ
Люди стали замечать, что судья совсем пал духом. Врач советовал ему съездить недели на две в Бакстон.
Впадая время от времени в задумчивость, судья то и деле повторял засевшие в памяти слова смертного приговора: «по происшествии одного календарного месяца с этого дня», а затем – обычная формулировка: «будете казнены через повешение» и так далее.
«Десятое число скоро настанет, и никто меня не повесит, – размышлял судья. – Я-то хорошо знаю, какая чушь может присниться после сытного ужина. Смех один. Однако этот сон почему-то глубоко запал мне в душу, словно дурное предсказание. Скорее бы миновал назначенный день. Скорее бы излечиться от подагры и стать таким же, как всегда. Хандра это, вот и все».
Он часто, посмеиваясь, перечитывал копии пергамента и письма, возвещавшего о судебном процессе. То и дело в неподходящих местах, в самые неожиданные моменты ним возникал зал суда, являлись люди, терзавшие его в сновидении, и на мгновение переносили его из реального мира в
Судья растерял все свое неиссякаемое бахвальство, стал угрюм и замкнут. В адвокатской коллегии тоже заметили произошедшие с ним перемены. Друзья считали, что он заболел. Доктор заявил, что у судьи ипохондрия, что его организм истерзан подагрой, и отправил больного в стародавний приют всех страдальцев на костылях, в край меловых холмов – Бакстон.
Настроение у мистера Харботтла было хуже некуда. Он не на шутку боялся за свою жизнь.
Однажды он вызвал экономку и за чашечкой чая в своем кабинете рассказал ей, какой странный ему приснился сон по дороге из театра Друри-Лейн. Судья впал в то тревожное уныние, в каком люди не слушают разумных советов и легко подпадают под влияние всяческих шарлатанов, астрологов и прочих бабушкиных сказок. Может быть, странный
Судья воодушевился и впервые за много дней стал на минуту-другую похож на самого себя. Он игриво похлопал экономку по щеке.
– Ах ты милочка! Ах ты душечка! Ах, моя мошенница! Чуть не забыл. У меня ведь есть племянник, Том, ну, этот, молоденький, помнишь, лежит больной в Хэрроугейте. Так, может, он в этот день преставится и поместье отойдет мне? Я-то, болван, вчера спрашивал доктора Хедстоуна, не грозит ли мне приступ, а он рассмеялся и сказал, что если кто в городе и отойдет в эти дни в мир иной, то только не я.
Судья отослал почти всех слуг в Бакстон подыскать жилье и подготовить все необходимое к его приезду. Он собирался отправиться в путь через день-другой.
Настало девятое число. Еще день, и он от всей души посмеется своими видениями и предчувствиями.
Вечером девятого числа в дверь судьи постучал лакей доктора Хедстоуна. По полутемной лестнице доктор поднялся в гостиную. Тусклый мартовский день близился к закату, в каменных трубах тоскливо завывал восточный ветер. Судья Харботтл в парике с косой и в красном халате как нельзя лучше дополнял собой зловещую атмосферу сумрачной комнаты, залитой багряными лучами заходящего солнца, точно адским пламенем. Судья поставил ноги на табурет, его хмурое багровое лицо было обращено к огню, и казалось, что крупные черты то раздуваются, опадают в такт пляшущим языкам пламени. На него опять напало тоскливое настроение, он подумывал о том, чтобы оставить судейскую практику, удалиться на покой, и о тысяче других вещей, одна мрачнее другой. Но доктор, энергичный потомок Эскулапа, не стал слушать беспочвенных жалоб и заявил, что мистера Харботтла просто-напросто замучила подагра, что в таком состоянии ни один судья не способен здраво судить даже о самом себе и что он охотно обсудит все эти вопросы через пару недель.
А до тех пор судье следует быть чрезвычайно осторожным Организм его пересыщен подагрой, и он должен стараться не вызвать нового приступа, покамест воды Бакстона не сослужат ему службу.
Возможно, доктор немного кривил душой, утверждая, пациент его находится в добром здравии, ибо тот заявил, что желает отдохнуть и немедленно ляжет в постель.
Лакей, мистер Джернингэм, помог судье раздеться и дал капли. Судья велел ему остаться в спальне, пока он не заснет.
В ту ночь случилось странное происшествие, о котором потом рассказывали три человека, причем каждый по-своему.
В эти тревожные часы экономка сняла с себя заботы о маленькой дочурке, отправив девочку в гостиные посмотреть фарфор и картины на стенах с обычным непременным условием – ничего трогать. Малышка бегала по комнатам, пока не угас последний заката; лишь когда тьма сгустилась настолько, что неразличимы стали краски фарфоровых статуэток на каминной доске, девочка вернулась к матери.
Поболтав немножко о картинах, фарфоре, о двух больших париках судьи на стене в гостиной, девочка поведала матери о необычайном приключении.