Строки, написанные кровью
Шрифт:
Вся каменоломня замерла. Казалось, не было тут ни охраны, ни узников. Все смотрели на «Бесфамильного».
Серая глыба минует голову и на вытянутых руках повисает в воздухе. Глаза «Бесфамильного» горят.
Каменная плита вдруг срывается с шершавых ладоней и обрушивается на эсэсовца.
И никто не мог сдвинуть с места этот камень, похоронивший унтер-офицера. Несколько охранников не в силах были даже пошевелить его. Так среди могил тысяч русских пленных выросла еще одна могила — могила офицера-эсэсовца, — со свежим надгробным камнем.
«Бесфамильного» подвели к обрыву и дали по нему две автоматные очереди.
И последнее, что успел он крикнуть, было: «Мама»!
Это слово полетело с обрыва каменоломни через реки и леса в Россию и стало звать на месть братьев.
ЛюбимаяВот она, любовь!
В одиночную камеру Шверинской крепости меня привезли ночью. В камере было сыро, пахло плесенью. Семь суток торчать мне в этом мраке. Я нащупал руками незастеленную кровать, привалился и заснул, как убитый, впервые после двухдневных допросов с побоями.
Утром рано сквозь щель окна пробился свет, и тогда можно было разглядеть серые, исписанные разными фамилиями стены. Я стал искать русские и читать их вслух. И вдруг заметил под самым потолком рисунок — сердце, пронзенное стрелой, и подпись «Алексей + Наташа». Как мог туда влезть человек? Этот вопрос мучил меня до тех пор, пока я не вспомнил Лешку, который спал рядом со мной на нарах. Это было в самом начале плена. В камеру его втолкнул полицейский.
— Меня зовут Лешка, — представился он. — Не люблю болтунов.
На другой день у него на нарах появилось выцарапанное гвоздем имя «Наташа». Каждый вечер он вспоминал о ней. Любил он ее самой светлой любовью. А фашисты эту любовь разорвали и, видать, надолго. Когда Лешка рассказывал о своей Наташе, лицо его сияло. А какая была радость на сердце! Такое словами не передается.
Однажды кто-то из слушавших оборвал Лешкин рассказ:
— Не надоело ли тебе о ней долдонить? Она, небось, замужем давно.
Как мне было жаль в эту минуту Лешку. У него, бедного, даже слезы выступили на глазах:
— Не может быть, она не выйдет замуж ни за кого, клянусь!
После этого он только мне рассказывал о Наташе. Вскоре его увезли от нас на какой-то завод работать. А через месяц мы услышали, что он один, ни с кем не посоветовавшись, вывел из строя два токарных станка. На другой лень его арестовало гестапо и отправило неизвестно куда. Но перед смертью, видно, Лешка сидел в этой камере. И рисунок — дело его рук. Мне понятно стало, как он ухитрился туда влезть. Кровать была поставлена «на попа» и прижата к стене. На нее-то он и встал, чтобы нарисовать сердце, пронзенное стрелой, и подписать «Алексей + Наташа». Да, это была настоящая любовь. Эту любовь Алексей пронес в своем сердце до последнего вздоха. Он стоял в моих глазах — высокий, с худощавым лицом, милой улыбкой. В память о нем все семь дней я писал на стене легенду.
На стене тюремной Сердце и стрела… Горькая легенда До меня дошла. Жил на свете парень, Девушку любил. За любовь в темницу Он посажен был. Заставляли парня Позабыть любовь, И тогда он будет На свободе вновь. — Это не случится, — Он сказал врагам. — Я любовь к подруге Не оставлю вам. И на это хватит ВерностиЧерез год после меня в этой камере сидел пятнадцать суток один военнопленный, который потом рассказывал, что все надписи и фамилии были затерты и закрашены. А вот сердце, пронзенное стрелой, с подписью «Алексей + Наташа» цело. Не смогли надзиратели достать его своей кистью.
Висит кумачовое пламя
Рядом с заводом, на котором работали под усиленной охраной эсэсовцев русские военнопленные, стояло невысокое мрачное здание полиции. Днем и ночью в его окнах горел свет. И каждую субботу по ночам сквозь стены проникал душераздирающий крик заключенных. Шли допросы.
Если бы кому-нибудь из русских пленных дали задание взорвать этот проклятый дом, он воспринял бы это как награду. Ведь многим пришлось уже побывать в камерах гестапо. А кто еще не был там, вряд ли минует их.
Но взорвать помещение полиции не так-то просто. Во-первых, нечем. Да и если бы было чем, то подступиться к его стенам — дело нелегкое. Оно день и ночь охраняется несколькими полицейскими. И все же здание гестапо рухнуло. И вот как это произошло.
На заводском складе в подчинении старого немецкого рабочего находился шустрый чернявый русский военнопленный, средних лет по имени Степан. Степан на складе заготовлял и перетягивал бумажными нитками метелки для цеховых нужд, которые разносил потом уборщицам по разным цехам завода. Иногда он подолгу пропадал в цехах. Старый немецкий рабочий, Грозфатер — как его звал Степан, грозил пальцем, мол, будь осторожен, не попадайся на глаза полицаям. А их на заводе в рабочие дни было больше, чем в воскресенье в городе на улицах. Грозфатер никогда не спрашивал, что Степан делал и где пропадал. Он понимал, что за такую кормежку, да еще на врага своего, хоть и под угрозой, никто не станет работать в полную силу.
Степан в день по нескольку раз уходил со склада в какой-нибудь цех. Он был неразговорчив. А если когда и говорил, то кратко и веско. До войны в России Степан работал пожарником на какой-то небольшой фабрике. Своей профессией он дорожил. Еще бы! Отдежурил сутки — два дня дома. И эти два дня он не сидел сложа руки — сапожничал. И выходных дней у него не имелось. Зато ребята его обуты всегда в сапожки, у жены туфельки к сам носил хорошие ботинки и полуботинки. Да кое от кого принимал заказы. Лишний рубль в семье не помеха.
Сапожной работой Степан не пренебрег и здесь, в фашистском плену. Он обзавелся нужным инструментом и постукивал иногда в укромном уголке склада. Починил он свои солдатские сапоги. И Грозфатеру подремонтировал несколько пар туфель. А тот приносил Степану из дома хлеб и картошку, рискуя быть наказанным за это полицейскими властями.
Однажды на ногах Степана появились красивые кожаные тапочки. Такие же тапочки он сшил Грозфатеру для племянника. На тапочки Степана поглядывали немецкие рабочие. Сапожное мастерство было на высоте.