Строки, написанные кровью
Шрифт:
Все молчали.
Эсэсовец выхватил из кобуры пистолет и выстрелил над головами спящих.
— Кто сделал стол? — заорал он свирепо.
Вася Коваль, боясь за товарищей, решил подойти:
— Я смастерил.
Офицер оглядел его с ног до головы:
— Почему сразу не признался?
— Боялся — бить станете.
Тот сощурил глаза:
— Офицер СС гуманный. За твою работу я дам тебе бутерброд.
— А я его уже съел, — сказал Коваль, потирая руки.
— Съел! А кто разрешил?
— Так вы же сами сейчас сказали, что за работу бутерброд.
— Марш! — заорал офицер и с силой ударил Васю в скулу. — Сволочи! Свиньи проклятые! — орал он. —
Всех подняли, поставили в колонну по команде «смирно»… из-за бутерброда толщиной в бумажку. Если бы этот бутерброд разделили на всех, каждому досталось бы только по маленькой крошке.
Крошка! Легко сказать. А какая в ней сила! Да, сила!
Настоящая сила. Каждый ее искал в уголках карманов, не раз вывернутых наружу! Ведь за крошку хлеба можно было затянуться крепким табачком, купить шинель. Она была ценнее самых дорогих вещей. Ведь взять ее было негде. Кругом каменные стены да вражеская охрана. Вот почему при дележке хлеба узники ищут каждую упавшую на пол крошку.
Крошка хлеба на землю упала, Меньше хлеба на крошку стало. Где-то в поле неубранном нашем Сколько зерен лежит у пашен! Вот собрать бы их вместе — да в кучу, Хлеб бы выпекли белый, пахучий. Мы б окрепли и сильными стали, Мы б тюремные стены сломали, Снова вышли б в бой, под бомбежку. Да, жалеть надо хлебную крошку!Белый снег, мягкий снег
Снег! Сколько добрых воспоминаний о детстве ты приносишь в мою камеру, снег! Когда ты легкий и светлый звездочками падаешь на землю, сердце наполняется несказанной радостью. Вот давно-давно: я ловлю тебя и растираю на ладонях. Ладони горят, словно над пионерским лагерным костром. А вот и тропинку занесло, и лужайка оделась белым покрывалом, и ничьих следов. Какая красота!! Ребята, где вы? И выбегают из домов мои ровесники. И первый снег сгребается в кучу. Растет, не без помощи взрослых, гора. Гору обливают водой. Она становится гладкой и твердой. Сколько шума и смеха у ребят! Я поднимаюсь на гору в большом пиджаке с длинными рукавами. Это пиджак отца. Он купил его себе, но тот оказался ему тесноват. Вряд ли такую вещь купили бы мне, тем более что я разбил снежком у соседа стекло. Я сажусь на лед и лечу. Берегись!
Упавший во двор тюрьмы первый снег напомнил о детстве и встревожил сердце. Сейчас по команде все ходячие и неходячие должны выйти и построиться, захватив с собой илистый кусок немылкого мыла. Сегодня банный день. Баня находится в трех километрах от тюрьмы и идти туда навстречу ветру. Снег! Что же ты такой холодный! Ты меня никогда не заставлял так дрожать, как сейчас. Но я, снег на тебя не в обиде. Это не ты холодный, а созданные врагами условия леденят меня.
Вот и баня. В бане бетонный пол покрыт изморозью. Банщик, шестидесятилетний старик, одетый в теплое пальто, ходит, хлопая ладоши, щурится. Мы, раздетые догола, столпились у котла с еле нагретой водой. Всем по литровой чашке воды в таз — и мойся. Разве это мытье? Нет, так не моются в русских банях. Я вылил воду на себя и вытерся.
— С легким паром, — сказал банщик и расхохотался.
На
Шел снег, а в камерах делили хлеб. И весы, перевязанные посередине ниткой, качались, держа на чашах равные пайки. Нет, не пайки, а наша жизнь лежала на чашах весов. А снег сверкал белизной, слепил глаза, и без того плохо видящие от недоедания. На ночь снег покрывался темнотой, а утром снова зажигал свой вечный негасимый свет и блестел на солнце цветными бликами. Каждый час конвоиры на сапогах вносили снег в камеры. Снег таял на полу, образуя крохотные лужицы.
Комендант-эсэсовец с бледным, как снег, лицом ходит по камере, топая тяжелыми сапогами, заглядывает в лица, ища нового беглеца. Он в каждом видит беглеца, поэтому каждому разъясняет, как нужно себя вести в тюрьме, чтобы угодить тюремному начальству.
Совсем недавно из лагеря убежало двадцать человек. И теперь поверка не в камерах, а во дворе, на снегу, в нательном белье, утром и вечером. Пусть метелица воет или трещит мороз. И так каждый день.
Однажды я не мог встать с нар и выйти на поверку во двор.
— Лежи и не шевелись, — посоветовали товарищи. — Мы скажем, что ты не можешь встать.
Слова друзей ободрили, но жар по-прежнему давил на грудь и, словно тисками, сжимал голову. В камере я один. Идет поверка. Скоро она должна кончиться. Вдруг у порога собачий лай и крик коменданта. Разве поверка здесь? Я хотел было подняться и посмотреть, чем дело, но каменная голова тянула вниз, веки, будто схваченные кнопками, не открывались.
— Русская сволочь, почему никс ауфштейн? — путая русские и немецкие слова кричал комендант с порога камеры.
Три охранника стащили меня с нар и вывели во двор. Я почувствовал несколько ударов по ногам, которые и так еле стояли. Перед построенными, как пьяного, держа под мышки, повели меня к кухне. Зачем? Да, там у нас паровой карцер. А снежок идет, падает на рубаху, голову. И как приятно лицу, когда он скользит по нему малюсенькой растаявшей каплей. Не снег, а настоящий лебяжий пух летит с неба. Заключенные на поверке гудят, как обиженные пчелы, у которых отняли что-то дорогое и нужное.
В карцере при кухне побывали многие, но время наказанья у всех было разное. На сколько же часов посадят меня? В паровом карцере можно только стоять и глядеть в круглое, как кулак, окошко, которое выходит во двор лагеря. Под бетонным полом проходят паровые трубы. Как только арестованного сажают в карцер, один из охранников начинает греть в котле воду, заранее открыв вентиль, чтобы вода циркулировала по трубам. И вот я в этом карцере.
Плотно закрытая дверь вспотела, как лошадь, прошедшая с грузом сотни километров без отдыха. Стены камеры от пола до потолка а надписях и росписях: «Здесь сидел Атаманов Валя 19 лет за побег от фашистов», «Да здравствует Свобода! Коля Головин, русский 1923 г.». А что я напишу? Гляжу в окно и вижу пустой двор с падающими крупными хлопьями снега. Снег липнет к стеклу и не дает увидеть, как у дверей камер толпятся узники ожидая двух картофелин и кружки кипятку, заваренного травой. А у меня во рту сухота — хочется лизнуть на стекле снег, но он недоступен. На языке будто пережженный песок лежит. В висках стучат маленькие молоточки, требующие, чтобы я закрыл скорей глаза. Сейчас бы присесть и уснуть крепко, крепко. Но сесть нельзя, колени врезаются в стену.