Строки, написанные кровью
Шрифт:
Мы с негром легли на песок вдоль заграждения и через проволоку просовывали ложку, как иглу в материал. Негр мне показал фотокарточки. Я узнал, что его зовут Джоном, что у него двое детей: мальчик побольше, а девочка поменьше, что жена работает у богача на плантациях. Джон, увлеченный рассказом, ел медленно, стараясь ввести меня в курс всех событий своей тридцатилетней жизни.
Четверо англичан, приблизившись к нам, внимательно наблюдали за нашей трапезой, перебрасываясь изредка словами. Ложка медленнее стала нырять в квадрат проволоки. И суп с каждой ложкой становился все светлее и жиже. А в небе высоко-высоко из-за кучевых облаков выглянуло солнышко и ясными лучами,
Песня, словно приобрела крылья, влетела в главный корпус, и из окон стали подпевать американцы. Джон был запевалой, он во весь голос тянул ее, показывая красивые белые зубы. Англичане переглянулись, и один из них подошел к двери, снял замок и тоже запел. Голос у него был тонкий, пронзительный. Трое других англичан, сердито насупившись, пошли к своему блоку.
Жаль — песня не была допета. Ее прервал по приказу коменданта лагеря выстрел с вышки.
Когда я шел с пустым котелком в свою камеру, мне показалось, что песню подхватили чехи и поляки и понесли ее по своим блокам. В камере до моего прихода было тихо, но стоило мне переступить порог, как откуда-то из глубины заглушённым басом поплыла «Ой, умру я, умру…». Я перебил запевалу и прочитал стихи:
Ой, не пойте печальные песни, И без них на душе тяжело. Я прошу тебя, юность, воскресни Всем печалям и мукам назло! И кому нынче наши печали В заточенье суровом нужны? Разве этому нас обучали. Благодарной России сыны? Иль забыли мы твердость железа, Или счастья не видели мы? Эй, затянем давай «Марсельезу», Чтобы дрогнули стены тюрьмы.Висит палач на перекладине
Когда я впервые увидел здоровенного мужчину с тонкими усиками под сплющенным носом, избивавшего тяжелой дубинкой еле стоявшего на ногах военнопленного парня с перебинтованной головой, мне показалось, что сердце мое вот-вот разорвется. Я стоял с воронежским учителем Николаем Ивановичем. По годам он ровесник здоровенному полицаю, у которого нет ни имени, ни фамилии. Всем объявлено, что его надо звать «Господин полицай».
— За что ты его бьешь? — вежливо спросил Николай Иванович. — Я-то тебя тогда даже на пять суток не посадил за мародерство…
— Он меня не назвал… — полицай замялся. — А тебе какое дело, товарищ командир?
— Господин полицай, — сказал Николай Иванович и плюнул.
У Николая Ивановича была в Воронеже семья: жена, сын и дочь. Высохший до костей, он каждый раз говорил о сынишке и мечтал вернуться к нему. Даже по ночам он бредил, окликая его во сне.
Убил все же раненого военнопленного здоровенный мужчина, убил за то, что тот не назвал его господином. А ведь он жил среди нас, учился в советской школе, преподавал в техникуме, руководил людьми, занимал ответственные посты. А когда нависла над Родиной угроза,
А вот другой тип полицая. Он сам не убивал и не тронул никого даже пальцем. Он просто ходил по камерам, улыбался, подсаживался к разговаривающим и уходил. Казалось, ну что особенного, пришел и ушел. Нет! После его ухода уводили сразу несколько человек — они уже в камеру не возвращались. Такой полицай был страшнее открытого. Ведь каждому хотелось вспомнить о своей Родине, доме и близких. А тут на тебе — тайный полицай. Он мог к услышанному добавить «свое» и тем самым утяжелить «преступление». Высокий и ровный, как телеграфный столб, он появлялся в самый разгар спора, когда не уступала ни та, ни другая сторона. Первое время ему удавалось часто вылавливать «неблагонадежных». Но когда за ним закрепилась кличка «Ку-ку», его работа сошла на нет. Стоило ему только появиться во дворе, как из камеры в камеру летело: «Ку-ку! Ку-ку!» Полицай пытался было запугать:
— Вы все коммунисты, — кричал он. — Всем вам смерть!
Но ничего у «Ку-ку» не выходило. Он стал отсиживаться в полицейском помещении. Об этом узнал комендант. Он и распорядился его дальнейшей судьбой. За плохую работу — убрать. Полицай «Ку-ку» пропал, как бездомная собака.
Но вернусь к первому полицаю, который убил дубинкой раненого военнопленного, за что его повысили в чине до старшего полицая.
Во дворе, а особенно в камерах с наступлением холодов, было строго запрещено разводить костры и разжигать печи. Нарушающие приказ коменданта избивались и расстреливались на месте. Во дворе у стены стояла виселица с готовой петлей.
Не спят только двое.
В камере учитель Николай Иванович задумал сварить вчерашние очистки от гнилой картошки, добытые на кухне во время обеда. Очистки он промыл и подготовил к варке в печи, где уже лежала нащипанная зубами кора от засохших деревьев. Сейчас он сварит и поест. А сытый помечтает о жене и сынишке. В мечтах подержит на руках годовалую дочку Веру.
Вспыхнувшая спичка подожгла кору, и легкий огонек костра заметался в печи под котелком. Николай Иванович, присев, заслонил его своим туловищем. Круглый котелок покрывался сажей, и вода начинала греться, образуя белую несоленую пену. Как-нибудь, а надо сохранить себя ради детей, остаться живым, пройдя сквозь голод гитлеровского режима. И сидит Николай Иванович, ожидая вареных очистков. Перед ним маленькими язычками играет костер.
А у второго, кто не спит в эту ночь, своя задача: во что бы то ни стало найти нарушителя приказа. И вот он, здоровенный мужчина, как змея, ползет по коридору, протирая на коленках брюки. Он учуял запах дыма и теплоту огня. Ему неважно, кто сейчас будет его жертвой: отец или сын, мать или дочь. Ему нужно найти нарушителя приказа и за это получить булку хлеба и пачку табака. И он находит. Он встает с дубиной в руке за спиной Николая Ивановича и негромко, цинично цедит:
— А, товарищ командир…
— Господин Гу… — и не договорил учитель фамилию полицая, бывшего своего подчиненного. Тяжелая дубина легла на голову Николая Ивановича. Картофельные очистки и горячая вода из опрокинутого котелка потекли на пол и поплыли к порогу. Полицай, топая по ним, скрылся в темноте.
Полицай думал, что свидетелями убийства были только темная ночь да угасший костер.
Нет! Не спали заключенные. Они слышали удар. Вся камера поднялась на ноги. Полицай был схвачен. Осторожно, чтобы не привлечь внимание охраны, на руках его вынесли во двор к виселице. И повесили как убийцу. Об этом нельзя молчать!