Стрелы судьбы
Шрифт:
— К лесу задом! — недовольно прошамкала она, — Что, больше поз никто не в состоянии придумать? Царевич что ль?
— Здравствие тебе, бабушка! — Иван пропустил мимо ушей странное замечание и отвесил ей поклон на стародревний манер, — Прости за беспокойство! Царевич я, верно ты говоришь. Пришел помощи у тебя просить. О мудрости твоей наслышан. Будь любезна, не откажи, одари советом!
Старуха с извечным стариковским недовольством нахмурила косматые брови и еще угрюмее зажевала губами.
— Ишь ты, совета! Нашли благотворительное справочное бюро! — выдала она ворчливым тоном, —
Иван вздохнул. Нечисть в этом лесу до крайности отличалась жаждой наживы.
— А чего ты желаешь, бабушка? — вопросил он самым учтивым тоном, на который был способен, — Чем смогу — помогу… за совет твой добрый, — предусмотрительно добавил Иван.
— А! Воть это другой разговор! Ну, заходи, коли такой сговорчивый, — она изобразила гостеприимный жест своими костлявыми ручонками с безобразными желтыми ногтями.
Иван глубоко вдохнул напоследок свежего воздуха и вскарабкался по ветхой лесенке в избушку. Внутри оказалось темновато. Где там были окна, можно было судить по тусклым размытым пятнам света, виднеющимся с неопределенных сторон. Сырость и затхлость ощущалась даже зрительно, однако никакой особой вонью вроде бы не прошибало — может быть, от того, что царевич предусмотрительно дышал только сквозь плотно сомкнутые зубы.
— Ну, чего там? — прошамкала старушка, — Кормить-поить тебя сначала надобно, али и так все расскажешь? — и злорадно улыбнулась, показав остатки гнилых до черноты зубов.
Понять, что это — предложение гостеприимства или угроза — было не так-то просто. Однако, несмотря на то, что царевич проголодался, один вид ее грязных, с длинными крошащимися ногтями рук отбил ему всякий аппетит.
— Дозволь, уж расскажу тебе свое горе-беду и задерживать тебя не буду, бабушка! — церемонно молвил Иван.
— Ну, уж расскажи! Куда от тебя денешься, раз у тебя горе-беда! Ишь ты, и беда и горе! Такой хорошенький и все сразу!
'Хорошенький? Это, надеюсь, не то же самое, что и вкусненький? — подумалось царевичу, — Ну, Вилан, вот зараза! Куда ты меня завел?!'
— Да, беда у меня, бабушка. Подлый змий… э… как там его… Горган! Украл у меня жену мою ненаглядную. Вот брожу по лесам по горам, мечтаю сыскать ее, выручить.
— Горган?! — голос старухи даже лишился своего дребезжащего тона, — Твою ЖЕНУ???… Э… гм… хм… Видать, жена у тебя… э… не… э… непростого роду-племени?
— И что? Ну, непростого! — Ивана уже начали раздражать эти удивленные взгляды и непонятные фразы. Сначала Вилан, теперь еще эта — глаза таращат! Да что ж это такое тут происходит?!
— Что за жена? — деловито поинтересовалась старуха.
— Женщина…
— Ну, слава богу! — усмехнулась старуха.
— Не до шуток мне, бабушка! Женщина с серебряными волосами и глазами синими как каменья драгоценные… Велена…
— Вот… эмм… ешкин кот! — старуха смачно сплюнула, однако пол, вопреки ожиданиям царевича, не задымился. — И ты туда же!
Она плюхнулась на лавку и некоторое время буравила его своими узкими щелочками глаз, а потом как-то недобро усмехнулась:
— Ну что ж… понимаю… гм… од-на-ко-же!!!
— Так ты можешь мне помочь найти этого Горгана?
— Могу. И не просто найти… Я могу дать тебе зелье,
Иван кивнул:
— Сколько ты хочешь?
— За деньги я не продаюсь, я женшшшина приличная, — нездорово развеселилась старуха.
— Ну, и чего же ты хочешь вместо денег? — вздохнул царевич, прикидывая, что починить эту избушку будет едва ли ни меньшим подвигом, чем победить змия голыми руками.
— Поцелуй, красавчик! Один поцелуй и получишь и зелье, и клубок путеводный! — захихикала ведьма.
— Поцелуй?! Ты хочешь, чтобы Я… ТЕБЯ… ПОЦЕЛОВАЛ? — к горлу Ивана подкатил тошнотворный ком. 'Ну, бабка дает!' — удивился про себя царевич.
— Не так уж и много прошу. Потешь старушку на старости лет! Чего тебе стоит?! А потом с Веленой своей вдоволь намилуешься! — ехидно заявила она.
Царевич задержал дыхание и быстро, как только мог, чмокнул ее в морщинистую щеку.
— Размечтался! — тон старой ведьмы стал еще более язвительным, — Так легко не отделаешься, красавчик! В губы целуй! И не чмокай, а как женщину поцелуй! Иначе не получишь ничего!!!
— Ты что совсем рехнулась?! — он осекся, наткнувшись на полный злорадства взгляд, — Я… Я не смогу…
— А вот сейчас превращу тебя в жабу, может, тогда сговорчивей станешь! — из потолка над ветхой дверью незнамо откуда свалился чугунный щит, отрезая пути к отступлению, а меч царевича неожиданно дернулся из руки и утонул в деревянном настиле.
Иван сполз по стенке на пол, зажав рот рукой.
— Бабушка, милая, опомнись! Ты что творишь?! — пролепетал он.
— Так значит, в жабу предпочитаешь? Лягушки больше нравятся? — она безжалостно усмехнулась гнилым ртом.
— Подожди! Подумать дай! — Иван вскинул руку в защитном жесте.
— Ну, подумай!
Он раз пять попытался сглотнуть липкую слюну, но один взгляд на старуху заставлял его желудок прыгать в болезненных спазмах. Но это было не то препятствие, из-за которого стоило останавливаться и обрекать Велену на вечную расплату за его ошибку.
— Я согласен! — выдавил Иван и решительно поднялся с грязного пола.
Ведьма поманила его узловатым пальцем и до омерзения кокетливо ухмыльнулась. Царевич на негнущихся ногах подошел к ней. 'Я должен это сделать — ради Велены, — уговаривал себя Иван, — Я должен исправить свою ошибку, иначе как я буду жить дальше с этим камнем на сердце? Это всего лишь поцелуй, минута этой гадости и все'. Он закрыл глаза и попытался не дышать, но все равно ожидал, когда ему в нос ударит удушливый смрад грязной старухи. О ее гнилых зубах он старался не думать. Иван подался навстречу и с отвращением нашел ее рот, только вместо слюняво-скользких морщинистых ошлепков его ожидали нежные теплые губы, и царевич вдруг окунулся в аромат полевых цветов и спелой малины. К его бешено бьющемуся сердцу прижалась упругая девичья грудь. Иван изумленно открыл глаза. На него смотрела смеющаяся девушка. Лукавое, чуть курносое личико обрамлял водопад рыжих кудряшек, а глубокий вырез красного платья открывал до смущения соблазнительную картину. В зеленых глазах — не колдовских изумрудах, а обычных человеческих глазах — весело плясали озорные чертики.