Страсть за кадром
Шрифт:
Была почти полночь. Они снимали уже четыре часа, и это была предпоследняя съемка. Бретт бесцельно пробродила большую часть вечера по дому на аллее Фош, который друзья Лоренса разрешили использовать для съемок, пока они были в Штатах.
Восемь принадлежностей женского белья планировалось снимать в спальне, но Бретт решила не ограничиваться договором. Она уже использовала кухню, библиотеку, ванную комнату и даже винный погребок.
Время от времени Лоренс разговаривал с Бретт, но больше наблюдал. Для него было очевидным, что она четко контролировала себя. Он видел, что те идеи, которые они обсуждали предыдущей ночью, вдруг материализовались.
— Выглядит колоссально, но поставьте рюмки, — инструктировала Бретт. Модель, одетая в сорочку из желто-зеленого шелка на тонких лямках, сидела, откинувшись на спинку, с открытой книгой на коленях. — А теперь читай, — сказала Бретт, нажав на кнопку.
Бретт четко скадрировала последний снимок и сохранила его на конец, так как он должен был быть простым и в то же время драматическим — это будет финалом. Она знала, что Лоренс наблюдает за ее действиями весь вечер. Она не зря провела два года с Малколмом.
Черноволосая модель сбегала по широкой изогнутой лестнице, красный пеньюар из шифона летел за ней. Бретт позвала ее по имени, модель естественно и оживленно оглянулась через плечо, прямо в объектив Бретт.
— Все, — прокричала Бретт, и Лоренс неожиданно для себя зааплодировал ей.
Бретт устала до мозга костей, но была пронизана волнами радости, нахлынувшими на нее. Она попрощалась с бригадой, раздаривая крепкие объятия и благодарность за хорошую работу и сотрудничество. Ее ассистент, долговязый студент, собирал ее сумки и внимательно слушал инструкции по поводу лаборатории. Не так давно это было ее обязанностью, но теперь она должна была снять девять страниц для «Вуаля!»
Она сидела по-турецки на полу в библиотеке, ожидая, когда приведут дом в его обычное состояние. Свеча, зажженная для съемки, все еще горела на мраморной подставке.
— Ты выглядишь так, как будто могла бы выпить чашечку кофе или вина, — сказал Лоренс, подойдя к ней.
— Мне бы хотелось рюмку вина — белого, если можно.
— Можно? Ты же видела винный погреб здесь. Все возможно! — Лоренс исчез и через несколько минут вернулся с запыленной бутылкой «Ле Батард-Монтраше» и рюмками и устроился рядом с ней на полу. — Тот последний снимок должен быть сенсацией! — Он разлил вино и поднял рюмку, чтобы чокнуться. — Ты хорошо работала, малышка, но я хочу сказать тебе, что, когда ты проклинала меня прошлой ночью, твои глаза метали искры. — Лоренс растянулся на ковре, опираясь на локоть.
— Спасибо, мистер Чапин.
— Я не сижу на полу и не пью вино с теми, кто называет меня так.
— Спасибо, Лоренс. — Бретт коснулась своей рюмкой его и отпила глоток. Яркий свет огня превращал густо-золотую жидкость почти в янтарную. Она вздохнула и вытянула на полу свои длинные ноги. — Эта комната действительно красивая. Она напоминает мне Кокс Коув, — задумчиво сказала Бретт.
Высокий потолок, стены с колоннами, полки, полные книг в красивых обложках, потрепанная прочная мебель из красного дерева и лимона навевали ей воспоминания о месте, где она прожила такие счастливые дни.
— Кокс Коув? А где это? — спросил Лоренс, сознавая, что ничего не знает о Бретт Ларсен, кроме того, что, как и он, она была американкой и чертовски хорошим
— Нет, Кокс Коув это имение моей тети. Оно расположено в Сендс-Пойнт. Это красивое, действительно сказочное поместье.
Бретт не была уверена, что готова обсуждать подробности своей родословной с человеком, которого она едва знала, к тому же европейцы считали дурным тоном интересоваться, откуда у тебя деньги.
— Итак, ты из Нью-Йорка? — спросила Бретт, поворачиваясь к Лоренсу.
От него не ускользнул тот факт, что она перевела разговор, но он не понял из-за чего. Обычно он тоже делал так.
— Я жил там несколько лет, но родился и вырос в Буффало.
— Там действительно так холодно, как говорят?
— Когда ты подрастаешь, ты уже привыкаешь к этому, но однажды уехав, ты стараешься не приезжать туда зимой. «Хорошо, — подумал Лоренс, — теперь поговорим о погоде».
— Ты часто ездишь домой? — Бретт чувствовала, что разговор переходит в русло вежливых вопросов и ответов и думала о том, как долго он протянется.
— Нет, в последний раз я там был десять лет назад, в январе, на похоронах моего отца. Да, старый простак умер в январе. — Он увидел ужас в глазах Бретт в ответ на его, видимо, не очень почтительное замечание: она недостаточно знала Лоренса, чтобы понять, когда он шутит. — Я его всегда высмеивал. Мой отец считал справедливостью Господней, что я приехал домой в январе. Он с ума сходил по своему городу, с его погодой и всем остальным. Он понял мое решение уехать куда-нибудь, но держу пари, сам бы он никогда не покинул его. Он был его домом. — Лоренс не помнил, как давно он рассказывал о своем отце — или о себе самом; наиболее частыми в его кругу были разговоры о последней коллекции, новой зажигательной девочке, кто откуда уволился или кто кого сместил.
— Это говорит, что он был замечательным человеком. Чем он занимался? — Бретт понравилась гордость в голосе Лоренса, когда он говорил об отце, но она расстраивалась от мысли, что у нее нет отца, которым бы она могла гордиться.
— Он был газетчиком. Издавал «Дейли экспресс», таким образом я вырос, окруженный чернилами и сроками. Сейчас моя сестра пишет очерки.
Почему он рассказывал ей все это? Что это была за девица, которая заставила его открыться? У Бретт была неистощимая энергия с целеустремленностью, которая раздражала его любопытство. Она была вперед смотрящая, а в деле притворства и жеманства — совершеннейшим новичком. Она ему нравилась.
Бретт повернулась на бок, подперев голову рукой и наблюдая за Лоренсом. Она была полностью заинтригована им. Он, казалось, очень отличался от того резкого, непоседливого человека, которого она знала. Бретт была так поражена, что не заметила, как бригада, приведя дом в порядок, ушла.
— Почему ты не пошел по стопам отца, в газетный бизнес? — тихо спросила она.
Ее вопрос был настолько разумным, что он повернулся взглянуть на нее. Она наклонила голову в сторону камина и уставилась на огонь. Настолько серьезным было выражение ее лица, что, казалось, она размышляла о смысле жизни. Второй раз неподдельная естественная красота поразила его. Огонь прибавлял золотые блики к ее зеленым глазам, и вдруг его охватило неожиданное желание освободить ее темные кудри от стягивающего их длинного шнура.