Странные женщины

Белкина Елена

Наконец угомонился и сказал:

— Ладно. Человек ко всему привыкает. Я привыкну к тебе, и все будет нормально. Через месяц перестану замечать, есть ли у тебя вообще рожа.

Но прошел месяц, прошло два — он не привык.

Не получилось у него и рисовать Женечку в стиле ню, как он намеревался.

Утешится ею, чтобы не отвлекаться, бросится к мольберту, заставит ее принять позу, сделает пару мазков и, замычав, будто от зубной боли, вновь кидается на нее.

И так без конца.

Она гладит его кудлатую голову:

— Я люблю тебя. Пожалуйста, успокойся.

Я так тебя люблю!

— За что?

— Ты талантливый. У тебя совершенно необыкновенная внешность. Ты вообще необыкновенный человек. Да и какая разница — за что? Просто — люблю. Вот эту жилочку на виске твоем люблю. Улыбку твою люблю. И даже когда злишься — люблю. Потому что ты горячий, живой.

— Ерунда! — злится Дмитрий. — Я урод с потрясающим обаянием и высшим сексуальным пилотажем. За этот пилотаж меня любили, и это я понимаю! В ногах валялись у меня. Три умопомрачительные красавицы травились из-за меня, одна вены резала, правда, все четыре по случайности остались живы. Это я понимаю! А за что ты любишь — не понимаю!

— Но я же сказала.

— Не считается! Не понимаю!

Чтобы быстрее привыкнуть к ней, он заставлял ее ходить по дому обнаженной (хорошо еще, что пришла весна — ранняя и теплая), отправлять при нем физиологические потребности и читать вслух рассказы Бунина «Темные аллеи», которые он почему-то ненавидел за, как он выражался, старческое бессильное и однообразное сладострастие. Раньше полчаса чтения или слушания этих рассказов делали его тоже бессильным — и надолго.

Но не то теперь: стоило ей прочесть несколько строк, Дмитрий, затравленно глядя на нее, начинал взрыкивать, и Женечка, вздохнув, с улыбкой откладывала книгу.

Он попробовал другое средство: напиться. Обычно он практически не пил: во-первых, как-то все некогда, во-вторых, его ум, пребывающий и без того в постоянном состоянии почти наркотического возбуждения, не требовал допинга.

И вот он купил бутылку водки, выпил ее натощак, его развезло.

— Ну! — сказал он. — Ну, вот и да! Вот щас тебе будет любовь на полтора часа без антракта! — И пошел на нее, шатаясь. Она помогла ему обрести себя. Через три минуты он лежал, рыча, и был трезв так, словно стакан сока выпил.

— Нет, — сказал он. — Это самоубийство и сумасшествие. Я работать спокойно не могу — ни для денег, ни для себя. Куда это годится? Бросила бы ты меня, что ли! Сам бы тебя выгнал, да сил нет! У, дура!

Она молча опускала голову.

Она не могла его бросить, не могла заставить себя разлюбить его. Она прекрасно видела (наперекор убеждению матери о розовых очках) все недостатки Дмитрия. Но прикипела душой к нему, к его сумасбродству, мелкому тиранству, капризничанью — ко всему.

— Хоть бы забеременела ты! — говорил Дмитрий. — Терпеть не могу беременных женщин, а детей еще больше. Тогда бы уж я тебя точно выгнал.

Но не получилось забеременеть. Насилие, совершенное над ней Николаем, произвело какие-то, быть может, необратимые изменения в ее организме.

— Это тебя Бог наказал, — упрекал неверующий Дмитрий. — Он тебя бездетностью отметил. Потому что ты должна прекратиться без последствий в этом мире. Потому что ты для этого мира слишком непотребно хороша.

— Чего ты, собственно, добиваешься? — не выдержала Женечка. —

Почему так хочешь разлюбить меня?

— Да потому, что не люблю я любить! И признаюсь в этом, а другие не признаются, хотя на самом деле любить никто не любит, если по-настоящему, слишком это трудно и тяжело для души! Истощает любовь, вот что!

— Я читала — наоборот. Вдохновляет.

— Враки! Увлечение, влюбленность, желание — все, что угодно, только не любовь! А любовь истощает! Я же не истощения, а пресыщения хотя бы хочу. Понимаешь! Художник должен пресыщением плоти освободить дух — и тогда он творит! Я за два месяца ни одной путной картины не написал.

— В этом я виновата? — удивилась Женечка.

— А кто же? — разозлился Дмитрий. — Я смотрю на тебя — и мне не только новые картины писать не хочется, мне старые хочется сжечь! Потому что у меня возникает чувство бесплодности моих усилий. Грубо говоря, я не могу родить картину, которой было бы не стыдно находиться с тобой в одной комнате! Понятно?

— Но я ведь обычная. Да, красивая, но есть и красивее. А так, ни в душе, ни в уме ничего особенного, — оправдывалась Женечка.

— Ну, не знаю, не знаю. Значит, дьявольщина какая-то, мистика. Слушай, а ты ревнивая?

— А что?

— Да я все думаю, как бы тебя заставить меня разлюбить.

— Хочешь изменить мне?

— Вот именно.

— Как глупо! — усмехнулась Женечка.

— Нет, вы посмотрите на нее! — возмутился Дмитрий, обращаясь к голым стенам, с которых он поснимал все свои произведения. — Она только хихикает. Она все равно меня любить будет! А вот мы проверим!

На другой день Женечка не увидела Дмитрия в холле (заказ еще не был выполнен, хотя Дмитрий пропускал уже сроки).

Она поехала домой, предчувствуя, вернее, почти зная, что будет там.

Это там и было: Дмитрий был с женщиной. Видимо, он дал ей предварительные указания, потому что она внешне никак не отреагировала на приход Женечки. Но почувствовала, естественно, некоторую неестественность ситуации и была скованной, неловкой. Зато Дмитрий необыкновенно вдохновился, однако это тоже выглядело неестественно. Впрочем, пока Женечка укладывала в холодильник принесенные продукты, пока варила кофе на электрической плите (газовая печь служила только для отопления, плиты не было в ней), они поуспокоились, они забылись, они всерьез увлеклись друг другом.

Женечка уютно села возле столика, где была плита, и стала наблюдать с улыбкой.

Дмитрий, весь из мышц и сухожилий, был — движение, энергия, изобретательность, фантазия. Его женщина, вся из округлых линий, наполненных туго и плотно, но аккуратно и соразмерно, сначала лишь стремилась угадать эти движения, чтобы плавно следовать им, и ей это все лучше удавалось, она все лучше понимала, что далее будет делать с нею этот воплощенный вихрь, не желающий и минуты бушевать в одном направлении, потом уже неясно было, кто кого увлекает, кто кого зовет и ведет за собой, а потом она вдруг овладела этим вихрем, она утихомирила и распластала его, заставила замереть и жить только прислушиванием к своим ощущениям — тем, которые она своевольно дарила, паря над ним, взмывая в прихотливых переменах ритма. И вот она коротко вскрикнула, и он зарычал, она упала на него — и они замерли, как убитые.