Стой, ты мой

Гринч

Не знаю, что случилось, но со мной больше не церемонятся.

Одной рукой со всей силы давлю его шею, перекрываю кислород, чтобы он сделал паузу. Но ладонь узкая, а шея у него необъятная, и я в проигравших. Без пользы копошусь под его каменными мышцами.

Ещё немного, и этот полузадушенный поцелуй отправит меня в кому.

Он затягивается как сигаретой, глубоко, и у меня сыпятся искры из глаз, путает мои волосы и от них шпарит током. Сжимаю челюсти на его губе и жду реакции, чтобы он рыкнул или дернулся, но ему не больно, в рваных движениях слепой фанатизм,

и он с каждым выдохом невольно лишает меня рассудка.

У разливающейся по телу нездоровой тяги нет источника, она внушает знание, что должно быть именно так, остро и ломано. Запускаю пальцы ему в прическу, твердые покрытые лаком пряди рассыпаются, и я цепляюсь сильнее, хочу его небрежного, настоящего, взьерошенного, каким он просыпается. Нам тесно, в двухместной машине толком не повернуться, и тонкая спинка кресла подо мной скрипит и откидывается. Он отрывается от моего рта, но я тяну обратно, он только что заразил меня чем-то темным, бесконтрольной алчностью, и смертный грех вихрем зашибает весь мой мир, это даже не похоть, я хочу душу, хочу вырвать ее и обвешать цепями, и он всегда будет моим.

– Погоди, - он выворачивается.

Перчаткой быстро разжимает крепления на лобовом, с одной и другой стороны, локтем сминает откидную крышу, и резко двигает меня головой к багажнику.

Просторнее.

Наваливается сверху. Задирает юбку, шелковые мини, и без прелюдий вставляет в меня пальцы. Один или два не разобрать, мне жжёт внутренности от беспардонного вторжения и этой антибактериальной жаровни на его коже, гель, кажется, со спиртом. Наполовину запутана в одеяле, вверху небо темно-синее и чистое, холодный свет звезд и ветер, но меня не студит, раскаленная вулканическая лава бурлит вместо крови по венам, среди декабрьского льда и снегопада во мне родилась не женщина, а стихийное пекло.

Он толкает до основания, и замирает, чувствую, как подрагивают фаланги, я насаженная на вертел тушка, у меня вкусная сочная корочка, и я жду, когда меня съедят.

– Не могу больше, поехали, - он стаскивает меня на сиденье.

– Куда?
– не даю ему встать, держу за воротник пальто.

– В клуб.

Встречаемся взглядами.

И меня передергивает.

От прерванного удовольствия, от серьезных, без намека на улыбку глаз и прозаичности предложения. Улетучилась мистерия, и остался нетерпеливый взрослый мужчина, который хочет меня примитивно факнуть. Еще и не дома, а в клубе.

– Почему не к тебе?

– Какая разница?

– Мне неприятно в приват-комнатах.

– Домой я женщин не вожу.

Пауза. Отчего бы сразу не отхлестать меня по щекам.

Не найду сил разжать пальцы и отпустить его, пока он в моих руках, он все еще мой, и я глупо надеюсь, что он вот-вот скажет "я пошутил". Он молчит, и я говорю сама:

– Я думала, у нас по-другому.

– Кристина, - он смотрит на часы, и сам перехватывает мое запястье. С трудом отрывает скрюченную ладонь. Отпускает, и ветер пробирает меня до костей.
– Я тебе объяснил, что это естественный инстинкт, никаких поездок на пони по радуге. Ты поняла. Сейчас в чем дело? Передумала?

Тогда иди домой, и мы тему закроем. Уже поздно, день тяжелый, я устал.

Продолжаю сидеть. Не верю. Некрасиво шмыгаю носом. Мне страшно, что он уедет. А если не уедет - еще хуже, у меня внутри он оставил крючок, потянет, и я буду добровольно стоять перед ним на коленях, изображая пылесос, как Маришенька в тот вечер, когда он даже не разделся, а только приспустил брюки, и я буду делать это в клубе, гостиннице, да хоть где, если он еще раз спросит, я поеду, мне мерзко и грязно от этой мысли настолько, что пелена злых слез застилает глаза, и я готова его голыми руками на части разорвать.

– Всё, иди домой, Кристин, - раздраженно прерывает он мои всхлипы.

А он даже не предлагает.

– Вот и пойду, Саш, - отрезаю. Поправляю юбку. Не открывая дверь, выбираюсь из машины через верх.

Передразнила. Пик моих ментальных угроз. Даже на пощечину не осмелилась.

Бегу к подъезду. Влетаю в квартиру и запинаюсь на раскиданной обуви.

– Кристина, это ты?
– кричит Николь.
– Где ты шляешься, мы одни должны все делать?!

Сбрасываю сапоги и шмыгаю в свою комнату. Кидаю куртку на кровать, Аверинский пиджак, рваную блузку. Переодеваюсь в домашний костюм. Верчу шарф, прикидывая, вязать ли повязку для плеча. Беру его с собой и иду на кухню.

– Боже, что с лицом?
– ужасается Николь, отставляя чай.

Хмуро оглядываю компанию и сажусь на свободный стул.

– Ты сообщения принципиально не читаешь? У нас третье задание. Последнее, - от плиты оборачивается Ваня. Помешивает в кипящей кастрюле макароны и просит.
– Николушка, ну проверь, вдруг уже готово.

– Сам ты Николушка!
– она вскакивает с дивана и отталкивает его в сторону.
– Еще раз так меня назовешь и никакой тебе еды, - вилкой тычет в кастрюлю.
– Вань, в твоём возрасте пора уметь варить улитки.

– И что в задании?
– завязываю узел на палантине и примеряюсь к руке.

Егор двигается на диване. Наклоняется к моим волосам и морщит нос.

– Насквозь отцом пропахла, - видит мою кислую мину и ухмыляется.
– Ревела? Трахнул и послал?

Не сдерживаюсь, бью его шарфом по губам. Он часто моргает. Хватает из кружки чайную ложку и с брызгами шлепает мне по лбу.

– Пошёл вон из моего дома!
– запускаю в него корзинку из-под хлеба.

– Успокоились оба!
– Ваня выдирает у Егора стеклянную сахарницу и передаёт Николь.
– Опять драки в песочнице, вам пять лет?

Егор встаёт, брезгливо стряхивает крошки с рубашки. Отхожу к холодильнику и наливаю сок. В шутку замахиваюсь стаканом, и он отшатывается, как же, его стильный костюм яблочного, с мякотью, надругательства таки не переживёт, и Егор, сверкая пятками, помчится в химчистку.

– Кристина, щас пойдешь в свою комнату, - предупреждает Николь.

Закусываю губу. Плохо из-за одного бородатого козла, а достать хочется всех. Разгромить кухню и постоять в наказание в углу. А потом снова с улыбкой до ушей жить.