Сто полей

Латынина Юлия Леонидовна

– Боги наказывают за корысть. Нет такой удачи, за которой не следовало бы несчастье, и еще не было такого, чтоб те, кто чрезмерно разбогатеет, не были б повешены за измену королю, а их имущество не отобрано в казну.

Настоятель храма понял, что тот прав, и стал упрекать Даттама в чрезмерной страсти к наживе. А тот сорвал свою зеленую ряску, бросил посреди улицы и сказал:

– Разрешите меня от зарока носить эту бесову рясу, и я знаю, как помочь несчастью.

Настоятель разгневался и сказал:

– Если

ты нарушишь зарок, тебя велено было повесить, как повесили Бажара. Однако вижу я, что мышь всегда найдет, где прогрызть половицу.

На следующий год король собрался в поход на Лахор.

А надобно вам сказать, – вдруг насмешливо прибавил Шавия, – что король-отец, в отличие от нынешнего, воевал всегда справедливо. А в здешних местах справедливой зовется такая война, при которой побежденный или наследник его остается при своих владениях, только из господина становится вассалом.

Итак, король-отец собрался на справедливую войну и искал золото, чтобы раздать дружине. А со всех сторон негодовали на алчность храма. Король позвал Даттама и попросил у него ссуду в золоте.

Когда Даттам входил к королю, в дверях стоял старшина цеха. Он сказал:

– Нелегко тебе придется, Даттам. Ведь если ты дашь золота – король его не вернет. А не дашь – отнимут силой. Погляжу-ка я, как с тебя будут драть шкурку.

– О король! – сказал Даттам. – Храм с радостью отдаст тебе все свои сокровища, ибо зачем существует на свете золото, как не для того, чтобы быть наградой воину. Но прошу тебя о милости: позволь мне быть в твоей дружине.

Король обрадовался, что Даттам свободен от своего зарока не брать в руки меча, обнял его и одарил золотой пряжкой.

Через месяц войска короля и князя Лахора сошлись у Лосиного Пригорка.

Даттам закричал князю Лахора:

– Негоже князьям прятаться за спинами своих воинов! Я, Даттам Золотоглазый, вызываю тебя на поединок, и у меня есть тридцать названых братьев для тридцати твоих дружинников. Пусть же тот, кто победит, и владеет землей!

Князь Лахора хотел принять вызов. Советник его сказал ему:

– Золотоглазый Даттам искусен в бою и колдовстве. Его кольчуга закалена в водах седьмого источника, меч его вскормлен облачным молоком. И собаки на его рукоятке поднимают шум и лай, когда предчувствуют поживу, и я сегодня слышал во сне этот лай.

Князь Лахора рассмеялся и сказал:

– Что с того? Моя секира сегодня пела низкую песню, такую, какую поют в боях, а не на пирах. Мое рогатое копье пронзает тело сразу в тысяче мест, и моя кольчуга висела три дня на золотом дереве в Дивной Стране, и с тех пор ей не страшен ни один удар.

И наутро на равнине сошлись поиграть у черты трижды десять человек и еще столько же, а князь Лахора сошелся с Даттамом. Князь Лахора метнул свое рогатое копье

с шелкового ремня, но оно отскочило от заколдованного панциря Даттама и ушло далеко в землю. Даттам наклонился, вытащил копье из земли, и пустил обратно: копье раздробило серебряное навершие щита, пробило налокотник и пронзило руку. Князь перевесился с седла и упал на землю, однако тут же вскочил и вырвал рогатое копье из руки, вместе с налипшим мясом.

А Даттам тоже спрыгнул с седла и сказал:

– Что ж – продолжим наш поединок пешими!

– Изволь, – ответил князь. – Однако мне кажется нечестным, что ты будешь рубить обеими руками, а я – одной.

Тогда Даттам подал знак, и ему заложили правую руку за пояс. Он швырнул свой черный плащ, расшитый серебряным инеем, на землю, и складки плаща окутали холмы и пригорки, и вытащил черный меч из черных ножен. Левый глаз Даттама вспыхнул, как солнце, и вкатился глубоко внутрь, а собаки на рукояти меча подняли лай, похожий на свист и хохот зимней бури.

Оба взмахнули мечами: поднялся вихрь, заплясали деревья, и словно тысяча молний закружилась в воздухе: князь ударил, – но Даттам перехватил удар и рассек клинок князя под самой рукоятью. Обломанный конец вонзился князю в ногу. А Даттам опять поднял меч: князь заслонился щитом, но меч снес со щита навершие и две шишки из светлой бронзы, прошел от лопатки до позвоночника, князь упал и тут же умер.

И тут тридцать названых братьев Даттама напали на дружинников князя, как ястреб нападает на цыпленка, и погнали их, как ветер гонит сухие листья, и сложили из них четыре кучи: одну из ног, другую из рук, третью из голов, а четвертую – из всего остального.

– Клянусь божьим зобом, – вскричал король, – их оружие заколдовано!

– Я не знаю, заколдовано оно или нет, – молвил его старший сын, – однако, я вижу, что мечи людей из храма Шакуника длинней, а стальные кольчуги прочней наших кожаных лорик. Думаешь ли ты, о король, возвращать храму ссуду?

Король возмутился и сказал:

– С каких это пор короли возвращают то, что они попросили в долг? Или ты принимаешь меня за кожевника из цеха? Разве ты не знаешь, что короли рассчитываются с долгами, вешая заимодавцев за корысть?

– Так-то оно так, – сказал старший сын, – и конфисковать имущество шакуников было бы легко и приятно, но вряд ли после этого мы сможем заполучить их мечи и кольчуги.

Вечером пировали вместе с побежденными, а король был тих и задумчив. Его кравчий заметил это и спросил:

– Хорошо ли, король, что оружие твоего дружинника превосходит твое? И разве не будет справедливо, если Даттам отдаст его тебе?

Король ответил:

– Это оружие из страны Великого Света, и на нем такой зарок, что в чужих руках оно теряет силу.