Сто полей

Латынина Юлия Леонидовна

И товарищи уехали, и передатчика Ванвейлен давно не носил. Был кинжал на поясе, в трехгранных ножнах, и в кинжале – лазер. Но связали его так, что не пошевелиться.

Потом заглянул кто-то, увидел, что у советника глаза открыты, покачал головой и опять прижал ко рту тряпку с эфиром, чтоб не терзался человек мыслями.

А в народе меж тем происходило вот что.

Множество людей собралось в этот год на совет, и землянки и котлы ставили, где придется. Люди с северо-востока поставили котлы в Девьем Логе, где из-за дамбы, устроенной Арфаррой, обнажилась часть старого русла. За едой стали решать, кто прав: советник или

Белый Кречет, и решили, что надо сделать второй ров. Из-за этого рва, да еще из-за скопления людей, сполз кусок берега. Под оползнем был вход в пещерку: бывший подземный храм Ятуна. А из оползня вышел камень с мечом, утопленным по рукоятку: вышел и стал расти. Двое ухватились было за рукоять и отдернули обожженные руки. Поняли, что это ятунов меч, и возьмет его только истинный король. А самозванец – от этого же меча и погибнет.

Камень рос всю ночь, и народ собирался всю ночь. С восходом солнца в лощину прискакал король, и все закричали криком радости.

Тут, однако, с другого берега показались Марбод Кукушонок со свитой, и закричали так же. Свита у Кукушонка на этот раз была большая. В ней было много горожан, и Даттам ехал с ним рядом.

Надо сказать, что лощина была не так велика, как место для совета на склоне Белой Горы; чудеса, однако, себе мест не выбирают. Тех, кто рассказывал, было больше, чем тех, кто видел, а от истины до лжи, как известно, расстояние в четыре пальца, от уха до глаза.

Даттам первый заметил и сказал, наклонившись к Марбоду Кукушонку:

– А советника Ванвейлена рядом с Арфаррой нет.

Обернулся к Бредшо:

– Не знаете, где ваш товарищ?

Бредшо покачал головой, а Кукушонок сказал:

– Видели, как он вчера ускакал в храм Золотого Государя.

Даттам поджал губы. Чудес, не им устроенных, он не любил. И особенно не любил, если все сбежались смотреть, а кто-то главный остался за задником:

– В одной книге, которую очень любит Арфарра-советник, сказано, что победа зависит от случайностей, а непоражение зависит лишь от вас… И я боюсь, что Арфарра здесь устраивает победу, а советник Ванвейлен устраивает где-то непоражение.

Тут взошло солнце, и все сняли шапки.

– Куда, – с тоской сказал Киссур Ятун, когда брат его спешился и пошел к камню, – это же проделки колдуна!

Кукушонок только усмехнулся:

– Что, однако, скажут обо мне и нашей хартии, если я не трону этого меча? Поединок – это не когда выигрываешь, а когда бьешься один на один.

Королевские стражники расступились перед ним у камня. Кукушонок выпрямился и улыбнулся. Одет он был почти как вчера: белый боевой кафтан, сверху панцирь с серебряной насечкой и белый плащ, шитый облаками и листьями. На руках у Кукушонка были белые боевые перчатки из телячьей кожи, схваченные в запястье застежкой из оникса. Солнце только-только вставало, камень от росы был мокрый и блестящий. За ночь он вырос много выше Кукушонка. Глина у камня была разворочена, зеленоватая глина с белыми прожилками. Зелень на деревьях была молодой и свежей, а вот траву в лощине всю истоптали.

Кукушонок поднял руки и взялся за золотую рукоять. Тут, однако, он почувствовал, что держит словно раскаленный прут. Закусил губу и увидел, что перчатки из телячьей кожи плавятся и капают вниз, и кровь – капает, а огня никакого нет. «Это морок, – подумал Кукушонок. – Это Арфарра напускает морок и показывает то, чего нет, чтобы я отдернул руки, и у жареных быков от смеха полопались уздечки». Тут Кукушонок посмотрел на золотое кольцо, которое ему дал позавчера Клайд Ванвейлен, и увидел, что оно совершенно

цело. И он припомнил, как глядел Ванвейлен на его руки, и подумал: «Арфарра и советник Ванвейлен знали, что я не опущу рук». И тогда Кукушонок разжал руки, встряхнулся так, чтоб ровнее легли пластины на панцире, спрятал руки под плащом и спокойно пошел к своей свите. Это было очень важно – дойти спокойно, а не упасть, будто пораженный небесным проклятьем.

Кукушонок дошел до кизилового куста, под которым стояли Даттам с братом, вынул руки из-под плаща и упал на землю. Даттам взглянул и увидел, что перчатки и ладони проедены насквозь, словно их сунули в чан с кислотой, и золотое кольцо сидит чуть не на кости. «Ненормальный, – подумал Даттам, – мог же сразу отдернуть. Тонуть будет, по-собачьи не поплывет.»

Лицо Кукушонка было совершенно белым, с пальцев текла кровь. Бросились промывать руки, – было, однако, ясно, что Кукушонку теперь долго не взяться и за обычный меч.

А король соскочил с коня, бросил плащ на руки пажу, подошел к камню и взялся за меч. И тут же меч вышел из скалы с громким криком, как дитя из утробы матери, и король взмахнул им в воздухе.

Все признали первородный меч, и многие потом рассказывали, что от этого меча руки короля стали по локоть в золоте, а во лбу загорелась белая звезда.

Тут, однако, Киссур Ятун, рассердившись за брата, вытащил меч и закричал:

– Эй! Пристало ли свободным людям бояться проделок чужеземных колдунов?

Мало кто видел, что случилось с Марбодом; многие из тех, кто стоял в его свите, устыдились, что они пугаются пустого надувательства, а в свите короля тоже обнажили мечи и уперли в землю луки.

Одни стали кричать, что свободные люди не потерпят над собой произвола знати, а другие – что свободные люди не потерпят королевского произвола.

Надобно сказать, что Арфарра накануне гадал на черепахе и сказал королю: «Кукушонок думает, если рот полон крови, – это еще не повод плеваться. Завтра за свою гордость он останется без рук». И когда король увидел, что Кукушонок спокойно отошел от меча, он рассердился на Арфарру за неудачное гадание и понял, что богам по душе гордость рыцарей.

Тогда король поднялся на возвышение и стал жаловаться на раздор, царящий в стране.

– Я вижу, – сказал король, – что одни здесь держат сторону Белых Кречетов, а другие – сторону советника Арфарры. И ругаются между собой, будто наши предки созывали весенний совет затем, чтобы обсуждать на нам дела государства. Между тем наши предки созывали весенний совет с тем, чтобы решить, с какой страной воевать летом!

Всем известно, – продолжал король, что кто владеет яшмовым мечом, тот владеет страной Великого Света. И сегодня я объявляю ей войну, как и полагается на Весеннем Совете, и отныне все должны повиноваться королю. Меня упрекали в том, что я скуп на деньги и лены, – я раздам моим воинам земли от одного океана до другого… А чтобы прекратить ваш раздор, я называю Марбода Белого Кречета полководцем левой руки, а Арфарру-советника – полководцем правой руки.

Тут король стал заведенным порядком объявлять войну.

Даттам подошел к Кукушонку. Тот сидел под деревом. Лицо его было белее яичной скорлупы, нижняя губа прокушена. Лекарь бинтовал левую руку.

Белый Эльсил лежал в ногах у него и плакал.

– Что же, – спросил Даттам Кукушонка, – будете сражаться бок о бок с Арфаррой?

Кукушонок оглянулся: его люди, те, кто поближе, стояли тихо, а дальние начинали плясать со щитом.

– А я буду сражаться вообще? – спросил Кукушонок лекаря.