Степные хищники
Шрифт:
Окончив чтение, Максимыч бережно завертывал «Секиру» в тряпицу и молча прятал. Рассуждать по прочитанному он не любил, так как считал печатное слово наивысшим откровением.
Публичная порка питерской обозницы оставила глубокий след в душе Усти. Ее не возмутила несправедливость содеянного. Нет. С детских лет она слышала о повиновении закону, о железной воинской дисциплине, о беспрекословном подчинении начальникам и о неизбежности суровой кары ослушникам. Слушала Устинья ушами, а нутром не воспринимала, потому что все это ее мало касалось. Теперь же другое дело: всяк, кому не лень, командует обозницей, помыкает, как ему вздумается, и сделать ничего нельзя — плетью обуха не перешибешь. До глубины души возмущалась Устинья несправедливостью,
Тут-то родилась шальная мысль, и, родившись, час от часу начала крепнуть.
«Пойду в казаки!»
— Максимыч, примешь меня во взвод? — улучив удобную минуту, спросила Устя.
— Как во взвод? — не понял тот сразу.
— Во взвод бойцом, — не смутилась Устинья.
— Ты же девка! — опешил казак.
— Казачки воевать умеют.
— Это конечно… Одежда у тебя…
— Амуницию ей я сю ночь добуду — вмешался Семен. Парень давно был неравнодушен к хуторянке и искал случая угодить.
— Вот так штука! — мялся Максимыч, но отказать не решился. — Ладно, доложу сотенному.
Устя ушла, а Семен обрушился на взводного:
— Чего тянешь волынку? На кой ляд тебе сдался сотенный? Вот уж чинопочитание не ко времени!
— Да я что ж? Я ничего, — слабо защищался Максимыч. — А на што ей понадобилась эта забава? Ить война не шуточное дело!
— На то и понадобилась, что никого у нее не осталось — ни брата, ни суженого, ни счастья, ни радости. Коснись меня, — я такую же ваканцию выбрал бы.
— Ты и так ее выбрал, — проворчал старый казак, развертывая тряпицу с «Секирой». — М-м… да-а… Ага! Вот, «…война та межусобная не имеет ни фронта, ни тыла. Смертным боем бьются все: старики и женщины, юноши и девы, монахи, жрецы и епископы, ученые и слабые умом…» Это, кажется, подходит. Зови-ка ее сюда!
Как все недалекие люди, Максимыч, этот дюжий казачина со страховидной бородой, с рыкающим голосом, нуждался в постоянном руководителе, более того, без посторонней указки не мог шагу ступить. Еще в ранней молодости он твердо усвоил золотое правило: рядовому казаку размышлять не полагается, думают начальники, а наше дело — выполнять. С фронта он пришел с нашивками старшего урядника [26] , георгиевским крестом и с двумя медалями и, ни на минуту не задумавшись, пошел драться с красными. Так приказал ему станичный атаман, такой наказ дали хуторские старики, и Максимыч, казак ниже среднего достатка, не имевший никогда работников, счел эту драку своим кровным делом.
26
Старший урядник в казачьих войсках соответствует старшему унтер-офицеру.
Дальше началась путаница. Испокон веков на Урале были казаки, мужики и господ малая толика, а тут люди на манер пасхальных яиц во все цвета окрасились — стали красные, белые, зеленые и даже желто-голубые [27] . А коли сойдутся четверо, — так у каждого своя балачка [28] .
Начальство и то сбиваться начало: один музюкает [29] так, другой ему напоперечь. Счастье, что попалась Максимычу «Секира обнаженного разума», — в ней, хоть и непонятно, но обо всем написано.
27
Желто-голубые —
28
Балачка — разговор.
29
Музюкать — неразборчиво говорить.
черная сотня пела любимую Сапожковым песню. Задуматься атаману было над чем: все неутешительнее становились вести. Самара, Оренбург, Саратов, Уральск формировали и слали отряды против него. По пятам идут самарская группа — 25-й батальон ВОХР, 202-й и 204-й татарские полки, оренбургская группа, от Саратова заходят во фланг пять коммунистических батальонов, — это тысяч пять. Саратовские пехотные курсы, Витебские, Серпуховские, Борисоглебские кавалерийские курсы…
«Против моих двух тысяч — это сила. К тому же не вышло с Уральском, — прошляпил Усов. А какой замечательной базой мог служить этот город! Сколько казачьих сотен было бы сформировано! Пополняемся мы плохо. Не считать же пополнением Киреева с его тремя сотнями зеленых! Остается Новоузенск. Город этот укрепим, мужики нас поддержат, подойдет Усов, а там обещанное восстание в Саратове…»
30 июля 1920 года сапожковцы, перейдя линию железной дороги Саратов — Уральск, расположились в форпостах Ширяевском и Чижинском 1-м. Семен, Устя и еще один бандит из бузулукских мужиков стояли наблюдателями на бугре. Когда-то на этом месте весело махала крыльями ветряная мельница. Сейчас от нее остались глубокая яма с насыпью вокруг и валявшийся жернов из пузырчатого серого камня. Спрятав лошадей в яму, дозорные расположились у жернова. В сторону невидной за холмами железнодорожной линии серой лентой протянулся большак. Время от времени на нем появляются пыльные вихри, кружась, бегут по гребню холма и, поравнявшись с остатками острой мельницы, распадаются на части. Соломинки, пучки сена, птичьи перья, кусочки сухого помета и прочая дрянь, собранная встречными потоками воздуха, обессилев, сыплется на степь.
Из Чижинского доносился пронзительный визг.
— В черной сотне свинью режут, — лениво сказал бузулукский, перевертываясь на другой бок.
— У кого рука легкая, — лучше не связываться, — заметил Семен. — Исказнишь только. Вон сколько времени орет, не может кончиться. У Максимыча рука тяжелая: ткнет ножиком под мышку или чиркнет по горлу, — сразу капут. А я вот не могу, мучается от меня скотина.
Прошло немало времени, а истошные вопли не прекращались. Успевший задремать бузулукский поднял голову и прислушался:
— А ведь это не свинья, — сказал он. — Человек кричит.
— Врешь! — не поверила Устя.
— Верно, человек, — подтвердил Семен. — Утром, говорили, что разведчика поймали — значит, допрос ему чинят.
У Усти по спине пробежали мурашки. Она зябко поежилась.
Бузулукский вдруг поднялся на ноги.
— Вон! Смотрите!
По дороге из Озинок показалась группа конных, впереди и по бокам ее рыскали дозоры.
— Большевики!
Из-за плетней на краю Чижинского застрекотал пулемет. Конные рассыпались по гребню и через некоторое время скрылись за увалом.
— Разведка приезжала, — объяснил Семен.
Однако он ошибся, то была не разведка, а головная походная застава Саратовских пехотных курсов. Вскоре на окружающих форпост увалах показались цепи — многочисленные точки, двигающиеся к селению. Между точками ехали темные коробки. В сильный бинокль можно было различить пулеметные тачанки.
В Чижинском возник и разрастался нестройный гул. Сухо захлопали одиночные выстрелы, в переулках между плетнями замелькали человеческие фигуры, по улице носились конные. Они собирались на восточном выезде и, собравшись, компактной массой двинулись из селения. Устье близкого оврага поглотило их. С огородов, с гумен швейными машинками застрочили пулеметы.