Степные хищники
Шрифт:
— Щеглов Василий, командир Соболевского эскадрона.
— Пожалуйста, больше ничего не говорите, — вам вредно, — ответила медсестра.
— Сообщите в Соболево! — попросил он.
— Сообщу, сообщу, только ради бога молчите!
Медсестра не обманула, и из Соболева тотчас же примчался начальник штаба укрепучастка. Он побывал в госпитале, расспросил о больном, но увидеть Щеглова не смог, — врачи не разрешили. Не удалось это и Косте Кондрашеву, который, узнав, что командир жив и лежит в госпитале, начал ходить на дню по два,
— Чувствует себя хорошо, но беспокоить его нельзя, — неизменно отвечали Косте.
Вскоре в истории болезни заполнились пустовавшие графы. С особенным удовольствием Таня записала: «Холост».
Больной оживал, но ухаживать за ним стало не легче: в правом боку появились одуряющие боли. Щеглов стонал, жаловался, приходя в отчаяние, кричал, ругался даже плакал.
Уход за больным! Сколько требуется терпения, сколько незаслуженных оскорблений надо безропотно принять и, незаметно смахнув слезу обиды, продолжать любовно ухаживать, предупреждать желания, но быть притом непреклонной в требованиях! Великий подвиг милосердия!
В конце второй недели Костю пригласили к лечащему врачу.
— Сегодня я разрешаю вам свиданье со Щегловым, — сказал доктор. — Но при условии, что вы не скажете ему ничего такого, что могло бы его взволновать. Нельзя вспоминать и расспрашивать его о том, что с ним случилось, нельзя сообщать ничего неприятного, нельзя… нельзя… Болтайте о пустяках, рассказывайте что-нибудь смешное, и сами будьте веселым, бодрым. Понятно?
Костя обещал доктору вести себя надлежащим образом.
— Здравствуйте, товарищ командир! — робко произнес Кондрашев, входя к больному.
— Костя!!! Очень рад тебе. Садись! Как у нас в Соболеве?
— Все в порядке, хорошо.
— А ты почему в Уральске?
— Я… я тут на курсах обучаюсь.
— На каких курсах?
— Обучаюсь… учусь то есть.
— Чему же ты учишься?
— Тактике, топографии, — наспех придумывал Костя.
— А еще?
— Еще… еще…
— Что же, вас только тактике с топографией учат? — начал сердиться Щеглов.
— Еще… законам.
— Каким законам? — не на шутку удивился больной.
— Советским, нашим. Что можно делать, а что нельзя.
— Гм. И кто же вам их преподает?
— Товарищ Гревский.
— А-а, знаю. Он работает следователем в Реввоентрибунале.
Медсестра, видя, что посетитель ведет себя согласно инструкции, вышла из палаты.
— Устю видел?
— Нет.
— Почему?
— Я же давно из Соболева.
— Дай ей знать, что я тут. Как думаешь, приедет она сюда, когда узнает?
— Едва ли.
— Почему едва ли? — дрогнувшим голосом спросил Щеглов, а у Кости сердце упало, в душе он яростно выругал себя за обмолвку и поспешил исправиться.
— Это я глупость сказал. Обязательно приедет.
— Нет, ты объясни, почему, по-твоему, она не приедет! — настаивал Щеглов.
Тут, к счастью, снова появилась сестра.
— Товарищ Кондрашев,
— Пусть посидит еще немножко.
— Нельзя. Лучше в другой раз, иначе вы утомитесь, и вам будет хуже.
— Костя, не уходи! Не обращай на нее внимания!
Однако Кондрашев послушно вышел.
— Сестра, скажите, за что вы меня так ненавидите, не даете мне поговорить с другом?
Таня готова была расплакаться, но собравшись с духом, ответила:
— Вася, вам еще вредно много разговаривать и даже немножко волноваться. Постарайтесь успокоиться и думайте о чем-нибудь другом! Хотите, я вам компоту принесу?
— Идите вы к черту со своим компотом! И не смейте меня звать Васей!
— Хорошо, я не буду.
Бедная, маленькая Таня! Вот тебе награда за бессонные ночи, за хлопоты, за каторжный труд сиделки!
Расстрел дезертира у Лысого Мара доставил Косте Кондрашеву большие неприятности. Кондрашева отстранили от командования и отозвали в резерв в Уральск. Начато было дело по обвинению бывшего командира взвода Соболевского Отдельного кавэскадрона Кондрашева Константина в самочинном расстреле неизвестного красноармейца.
На первый допрос Костя шел со спокойной душою.
— Расскажите, как это произошло! — предложил следователь.
— Я со взводом производил разведку. У Лысого кургана дозор задержал дезертира. В нем я опознал человека, убившего на митинге в караульном батальоне командира роты. Я хотел доставить задержанного в отряд, но в это время показались бандиты, около трехсот всадников, и мне пришлось его расстрелять.
— Откуда вам известно, что именно этот человек убил командира роты?
— Я сам был на этом митинге. После выстрела, когда командир роты упал с тачанки, в руках этого красноармейца (лицо я его хорошо запомнил) была дымящаяся винтовка.
— И вы полагали, что он убил комроты из винтовки?
— Да.
— Вы ошиблись: командир роты убит из нагана. При вскрытии в голове найдена револьверная пуля, других же ран не было.
— Не может быть! — холодея, воскликнул Кондрашев.
— Экспертиза не могла ошибиться, да и вы, наверное, сразу отличите пулю из нагана от винтовочной. Не правда ли? Вы до митинга встречались с этим красноармейцем?
— Нет.
— И не знаете его?
— Нет.
— Почему вы там же, на митинге, не задержали его?
— Я бросился к нему, но в толпе потерял.
— Да-а, — протянул следователь и начал писать.
С допроса Кондрашев возвращался сам не свой. Ошибка. Страшная, непоправимая ошибка! Комроты застрелили из нагана. Но ведь этот тоже стрелял! «Я вверх. Клянусь, что убил не я», — отчетливо вспомнились слова задержанного. Значит, он говорил правду.
На третьем допросе следователь, между прочим, заметил:
— Мы установили фамилию расстрелянного вами. Это казак с хутора Гуменного, Пальгов Андрей.