Степная дорога
Шрифт:
Салих поневоле вынужден был взять на себя главенство их маленьким отрядом. Не говоря уж о том, что в Саккареме не слишком-то прислушивались к женщинам. И оттого, сохраняя глубочайшее почтение к Алахе и держась подчеркнуто вежливо с Одиерной, он ловко распоряжался всеми делами – и вечером, на постоялом дворе, где остановились путники, и утром, когда выспрашивал, имеется ли в городе небольшой дом на продажу.
Именно Салих настоял на том, чтобы скрывать не только лица девушек, но и всякий намек на истинное их богатство. Расплачивался прижимисто, ворчал над каждой монеткой
И был, конечно, прав.
Да только Салих – не бедняк и не скупердяй. Салих – богач. И очень, очень осторожный богач…
За заботами о своих спутницах, да и о своей безопасности тоже, за тревогой о драгоценностях и одеждах, спрятанных в тюке, увязанном в простое дорожное одеяло, – за всем этим Салих совершенно позабыл старую свою боль.
И только оказавшись на базарной площади – ударом! – вспомнил.
Ничто не изменилось здесь с тех пор, как маленький мальчик, держась за отцовскую руку, вышел из родного дома… как оказалось – в последний раз. Все так же кипел торг, все так же прилавки и открытые уличные лотки, выставленные везде на прилегающих к площади улицах, ломились от изобилия и разноцветья товаров. Все те же, казалось, лица были у купцов и перекупщиков, у солидных покупателей и домашней прислуги, бойко выбирающей из корзины пучок зелени к обеду…
Все те же голоса, все те же зазывающие выкрики: "Сладкие булочки!", "Земляника, земляника!", "Вяленая ры-ыба! Вяленая ры-ыба!". Все те же одуряющие запахи: пряности и зелень, сладости, благовония, нагретая на солнце медь кувшинов, пахнущие пылью изделия гончаров и какой-то сладковатый, всегда казавшийся таинственным запах новой ткани, скатанной в большой рулон…
Чтобы справиться с волнением, Салих вынужден был остановиться, закрыть лицо руками. Но запахи окружали его со всех сторон, властно вторгались в ту область воспоминаний, которая, мнилось ему – глупому! – давно уже была закрыта для внешнего мира. У него закружилась голова, и чтобы не упасть прямо на мостовую, он взялся рукой за стену дома.
– Тебе нехорошо, почтенный?
Не отнимая ладоней от лица, Салих молча покачал головой.
Но сострадательный прохожий не уходил. Так и стоял рядом, пристально всматриваясь в странного человека, который вот-вот упадет без сознания прямо посреди базарной площади.
– Нет, почтенный, я вижу, что ты болен, – повторил прохожий. – Не нравится мне, какой у тебя цвет лица.
– Какой? – глухо спросил Салих.
– Там, где ты не прячешься за ладонями, я вижу сплошную белизну… Не бойся меня. Если ты болен, я попытаюсь тебе помочь.
– Я здоров, – тихо проговорил Салих. – Оставь меня в покое, добрый человек. Я верю в твои благие намерения, но вовсе не нуждаюсь в твоей помощи.
– Как знать? – тут же возразил прохожий. – Кто из нас может на самом деле знать, нуждается ли он в помощи? Если уж на то пошло, все мы – брошенные родителями дети, странники в этом великолепном, парадоксальном и иногда чрезвычайно недобром к людям
Салих понял, что наскочил на философа. И, что было куда хуже, – на философа, который откровенно скучал без собеседника.
– Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, – еще раз сказал Салих.
– Иные боятся сознаться в болезни, – понизил голос болтун, – потому что, по распоряжению городских властей, всех хворых, из опасения повального бедствия, высылают за пределы городских стен. Ну, не всех, конечно. Только тех, у кого нет ни кола ни двора. Остальные лечатся… А кое-кого подбирают жрецы из Дома Богов-Близнецов…
Салих наконец опустил руки. Дольше стоять с закрытым лицом было просто глупо.
И едва не поперхнулся.
Прямо перед ним стоял и широко улыбался брат Гервасий.
– Мне так и показалось, что это ты, нечестивец, – произнес Ученик Близнецов. – Ну и ну! Меня учили, что всякий день начинается с чуда – солнечного восхода. Но когда он еще и продолжается удивлением – вот тут стоит призадуматься!
– Мир тебе, брат Гервасий, – сказал Салих. И поклонился.
Он старался держаться спокойно и вежливо, выказывая почтение к возрасту и сану собеседника. Но на самом деле сердце его упало. Ему было страшно. А что если Ученик заявит свои права на него, Салиха? Мол, этот человек – невольник, принадлежавший Дому Близнецов… Или еще что-нибудь в этом же роде, если не похуже. Ведь здесь, в городе, Алаха вряд ли сможет его защитить.
И ни один судья не станет слушать человека с рудничным клеймом на плече. Не говоря уж о других отметинах прежней, далеко не простой жизни Салиха при разных хозяевах.
Брат Гервасий, похоже, даже не подозревал о том вихре отчаянных мыслей, что проносился в голове у случайно встреченного знакомца.
– Я рад, что ты цел и невредим, – сказал старый Ученик. – Мой коллега, брат Соллий, правда, высказывался в твой адрес несколько резковато при последней нашей встрече… Но Соллий молод и многому еще научится. У него вся жизнь впереди… Как и у тебя, друг мой.
"Друг мой… " – растерянно подумал Салих. Теперь он чувствовал себя совершенно сбитым с толку.
– Я… рад нашей встрече, господин, – выдавил он первое что пришло на ум.
Брат Гервасий рассмеялся.
– Ты напуган – только вот чем?
Салих покачал головой.
– Слишком уж все неожиданно…
Он решился: поднял голову и посмотрел старому жрецу прямо в глаза. Он сам не знал, что ожидал в них увидеть, – но встретил лишь прямой, открытый взгляд. И в груди потеплело, а горло вдруг перехватило. Я дома, подумал он неожиданно. Я в Мельсине – я дома…
– Где твоя маленькая хозяйка? – продолжал расспрашивать его брат Гервасий. – Неужели ты сбежал от нее?
– Нет… Она здесь, в Мельсине.
– Должно быть, бедная девочка страдает среди этих каменных громадин. Она привыкла к открытым пространствам Вечной Степи – город должен представляться ей западней.
– Так и есть, – признал Салих, – но выбора у нас не было…
Старик поглядел на него усмешливо.
– Скажи мне, нечестивец: стал ли ты наконец свободным человеком? Или до сих пор числишь себя среди рабов?