Стать себе Богом
Шрифт:
Комната была небольшой и быстро наполнилась дымом.
Как тогда. — протянула сигарету Лилит.
У неё навернулись слезы. Однако на соломенную вдову она была не похожа.
Ещё?
Разломи пополам.
А через полчаса слова стали лишними.
Я простой репортёр, — пробубнил Ерофей, уставившись на ненужный диктофон.
Она прикрыла ему рот ладонью:
Ты останешься?
А в пятницу Ерофея брали в оборот.
Держись раскованно, — поучал в гримёрной Нико- дим, — публике нужны не мысли, а настроение.
И
«Истина, как жар-птица, — выщипывая ему брови, шепнула она. — Ухватишь — не будешь рад!»
А сразу после дебюта в «мобильном» раздался насмешливый голос:
Значит, всё-таки Ветц. Ну-ну.
Слова извлекались из молчания, как яйцо из бульона.
Впрочем, живые никогда не виноваты.
Ерофей нервно отчеканил:
Но, похоже, он чист.
На том конце хрипло рассмеялись:
Свято место доходным не бывает!
Последовала пауза, будто редактор выбирал нужную клетку, которую перечёркивал крестом. А когда Ерофей собрался дать отбой, пролаял:
Копайте, копайте, за каждым что-нибудь есть!
Пятница всё не кончалась.
Есть золотое правило, — тараторил Никодим, — важно не какой ты, а каким тебя хотят видеть.
Они сидели за бутылкой коньяка, сливаясь капельками ртути.
Ветц соблюдал его свято. А какой ты на самом деле, даже мать родная не знает.
Это точно, — подставив стул, вклинился оператор. — Знают разве там, — и, закатив глаза, ткнул пальцем в потолок.
Так мы и сами боги, — усмехнулся Никодим. — Господь кормил обещаниями, а мы — телевизионными грёзами.
Оператор заржал.
Время тянулось, как похоронная процессия. Ерофей всё чаще говорил «да», когда думал «нет», и открывал рот, словно под фонограмму.
Выпили «расходную».
Завтра пиарим Николая Николаевича.
А кто это?
Тот, кто платит.
Так вспыхнула потухшая «звезда», так воскрес Доро- фей Ветц. Ерофей влез в его пижаму, носил его тапочки и читал дневники, которые принесла Лилит.
«Память, как одеяло, каждый тянет на себя, — листал он мелко исписанную тетрадь. — Мой прадед был князем, и грязные рубашки посылал с фельдъегерской почтой в Голландию, считая, что в России их так не выстирают Он отличался самодурством, однако семейные хроники изображали его благодетелем. А его сын, лишённый наследства, в отместку бросал бомбы в царских чиновников. Он сгинул на каторге, войдя в революционные летописи.
Истории на всех не хватает. И её присваивает власть, превращая в цербера своего ада».
Дорофей открывался с неожиданной стороны.
«Такие долго
И эта мысль прозвучала, как предостережение.
Николай Николаевич оказался улыбчивым. Он обещал исправить мир, как не сумели тысячи лет до него. Если, конечно, его изберут. Он готов был говорить до второго пришествия, но Никодим дал отмашку.
Рассчитывались в ресторане.
Вы же профессионалы, — льстил Николай Николаевич, — сделаете — не обижу.
Не сомневайтесь, — успокоил Никодим, пересчитывая купюры.
А когда остались с Ерофеем вдвоём, «отслюнявил» половину:
За такие «бабки» нужно, чтобы ему все поверили.
Но я сам не верю.
Взгляд Ртова потяжелел:
А ты и не Станиславский! Тебе семеро в затылок дышат! А деньги надо больше себя любить. Это в книгах Мефистофель только и ждёт, чтобы душу заложили, в жизни его ещё поискать надо.
Суббота всё не кончалась. Ерофей уже устал от рукопожатий, в глазах рябило от новых знакомств. Ему звонили, представляясь, заискивали.
Плох тот солдат, который не мечтает стать «дембелем»! — Анатас Трёч не представлялся, за него это делал хриплый голос. — А как наше расследование?
Ничего любопытного.
Я же говорил, мёртвые никому не интересны. — Ерофей почувствовал на горле железные пальцы. — Но вы захотели реанимировать труп. Что же, как говорится, взялся за гуж — полезай в кузов!
Перевирать пословицы и попугай может! — заорал Ерофей.
Но прежде услышал гудки.
«Милый, ты такой талантливый! — ворковала вечером Лилит. — А этот Николай Николаевич просто душка. Познакомишь?» «Зачем быть такой пошлой!» — едва не закричал он. Но, кивнув, отправился к дневникам Дорофея.
СКАЗКА ПРО ГОЛОГО КОРОЛЯ
А король-то голый! — закричал ребёнок, указывая на выступающую процессию.
И вокруг него тотчас образовалась пустота
Негодяй! — ущипнула его какая-то женщина..
И заткнула уши. А минутой спустя портные, шившие королю воздушное платье, накинули ему платок на роток и отвели за угол.
Чего орёшь! — прижали они. — Думаешь, все слепые?
И мальчик прозрел.
Я, я… — пролепетал он. — Я хочу предложить беру- ши из лапши!
С тех пор он работает на телевидении, превращ ая зрителей в голого короля.
«Жизнь, как платье на манекенщице, — подумал Ерофей, переворачивая страницу, — примеряют одну, а носят другую».
А телевидение не переставало удивлять.
«Разумное, доброе, вечное в семье будете сеять, а мне подавай «мыло»! — покрикивал Никодим. — Иначе самим шею намылю!»