Стать себе Богом
Шрифт:
Так, медленно выгорая в одиноком танце, мы корчимся от чудовищного расхождения наших движений.» Ты, может, и сейчас под этим подпишешься?
Мужчина курил, забывая стряхнуть пепел, и тот полз к жёлтым от никотина пальцам.
Порой глядишь на всё будто из космоса — и куда катимся? Раньше хоть от церкви отлучали, теперь — от телевизора.
Он сплюнул.
В тишине заскрипели кресла.
Неплохо держится, — прошептали справа.
Вот и забирай себе.
Так он же по твоей части.
Да что ему у меня делать? Он везде лишний.
Стало слышно, как падают звёзды.
Мужчина не выдержал.
И куда меня теперь?
А назад не хочешь? Снова станешь ребёнком, будешь смотреть на дождь?
Мужчина покачал головой.
Может, подскажешь, как всё это улучшить?
Мужчина смял сигарету
УТРО ПОД ВЕЧЕР
Сбываются только заветные желания, которым лет десять.
Значит, за жизнь одно-два и сбудется?
Хорошо, если одно, часто и одного нет..
За окном валит снег, на тумбочке тикает будильник с утопленной кнопкой, и пока я пишу эти строки, ты сидишь в интернете. Ночью мы занимались любовью, и при воспоминании об этом кровь бегает у меня в жилах, как новый жилец, осматривающий дом. На веранде под дверь намело сугробы, а это значит, что мы проведём ещё один день в крохотном домике, отрезанном от мира, в заброшенной деревне на три избы. Ты садишься ко мне на колени, обняв, гладишь седеющие волосы, а я вспоминаю, как ещё год назад бродил по московским улицам, и прохожие казались мне инопланетянами. Хотя инопланетянином был я. «Меня никто не любит, — повторял я, как сумасшедший, вглядываясь в чужие лица, и, перебирая знакомых, добавлял: — И я никого не люблю.» Я жил с другой женщиной, но страстно искал тебя, теряя надежду, называл той, которой нет. Сейчас я не могу представить, что мы не встретились, а тогда, в Москве, воя от одиночества, удивлялся, почему не знаю, как прожил отец, не ведаю, чем живёт сын, не понимаю, как живу сам. «И все так», — вздыхали вокруг.
Но разве от этого легче? Кто будет за меня радоваться? Кто оплакивать? Облаками плыли годы, и на старых фотографиях меня всё теснее обступали мертвецы. Накануне поздравлял однокашника с пятидесятилетием. «С чем поздравлять? — окрысился он. — Ни успехов, ни достижений, всю жизнь один». «Пригласишь на юбилей?» «Нет, уеду на дачу». А потом целую неделю, будто карканье ворон, слушал гудки, звоня на тот свет — его нашли в постели рядом с бесполезно работающим обогревателем, труп сильно разложился, вскрывать не стали, но мне легче думать, что умер во сне.
Детка, что у нас на завтрак?
Как всегда — яичница.
Хлеб насущный дай нам днесь, а большее — от лукавого.
Ты капризно надуваешься:
Дорогой, не приготовишь?
Феминистка! — разбиваю я яйца о край сковородки. — Впрочем, мне не привыкать, в Москве давно матриархат, только раньше женщины на кухнях правили, теперь — в офисах. А мужья всегда были подкаблучники.
Ты вскидываешь головку, заливаясь смехом.
Секс в нашем купеческом городе вроде разменной монеты, — высоко подняв, чтобы не обжечься, трясу я солонку над брызжущим маслом. — Матери спокон веку учили дочерей, как дороже себя продать, вдалбливая, что главный в постели — хозяин в семье. Женское образование у нас сводится к ста способам окрутить мужчину. — Я лукаво щурюсь: — Москвичка без выгоды в постель не ляжет, не то, что некоторые.
Противный! — получаю я щелчок по носу. — Ой, маленький, тебе больно!
Ты годишься мне в дочери, а считаешь своим ребёнком. Я давно осиротел при матери, у которой шкафы, вместе с грудой просроченных лекарств, забиты скелетами. Иногда мне кажется, что меня родила другая женщина, но младенца подменили, и меня воспитала мачеха. Всю жизнь ею движет какой-то наивный, животный эгоизм, смешанный с мудростью московских поговорок.
Прописка выписки не стоит!
Это как?
А так, что прописать — раз плюнуть, а выписывать замучаешься!
Что же, и жену не прописывать?
Сегодня — жена, завтра — подселенка.
А последние лет тридцать её постоянные гости, топчущиеся в прихожей врачи, — как публика на танце умирающего лебедя.
Но кто дрожит над здоровьем — пропускает жизнь.
Злой мальчик, не любишь мамочку?
Тебя люблю!
Ты встаешь на цыпочки, запрокидывая голову для поцелуя:
Любимый, ты для меня три в одном — отец, муж и сын!
Мы познакомились в интернете, проживая в разных столицах, сделали домом
Первое время мне ещё звонили, недоумённо спрашивали, когда вернусь, втайне раздражаясь, точно я нарушил сложившуюся схему, опроверг незыблемые правила, а потом привыкли, посчитав ненормальным.
Я выпал из памяти, как птенец из гнезда, звонки раздавались всё реже, пока, наконец, не прекратились, и я выбросил «мобильный». Но я не винил знакомых — в Москве каждому до себя, на сострадание не хватает сил. И что нам до них? Я спрятался в тебе, как в ракушке, и мы сплелись, как сиамские близнецы.
Пролетело лето, и птица-осень накрыла листву жёлтой тенью. Дождь моросит едва ли не каждый день, а когда через кулак прислоняешься лбом к стеклу, оно запотевает. Жизнь коварна, когда ей, как увядающей женщине, больше нечего показать, она насылает болезни. Ещё один день, отвоёванный у вечности, думаю я, мучаясь бессонницей, глядя на серый, брезжащий рассвет. Возраст — это судьба, которую не обмануть, и мой наслал жало в плоть. Я перестал бриться, больше не походил на своё отражение в зеркале и всё чаще думал о смерти. «Старость», — отмахиваюсь я, ловя твои встревоженные взгляды. Я знаю, ты злишься, когда я так говорю, но, пересилив себя, только крепче прижимаешься ко мне.
А меня словно подмывает:
В старости радуешься, что новая болячка не смертельная, но каждая болезнь — репетиция смерти.
Хочешь, вернёмся в Москву? — грустно говоришь ты, и мне кажется, что я читаю в твоих глазах мысли о разводе.
Куда? — жалю я. — На врачей нет денег..
Бедная! Старость кусает, как осенняя муха, и ради
тёплого гальюна стерпит всё. Я методично подбиваю тебя к разрыву, провоцируя, жду, когда ты хлопнешь дверью, но ты держишься геройски. И мне делается стыдно. «Прости, расхандрился, — украдкой смахиваю я слезу. — Знаешь, давай обвенчаемся?» У тебя вспыхивают глаза, ты порывисто вскакиваешь и вот уже занимаешься приготовлением — покупаешь дешёвые серебряные колечки, иконки, крестики, перешиваешь рушники в венчальные полотенца. На евангелиста Луку в храме было пусто, батюшка, мой ровесник, немного смущаясь, читал Писание, обводил нас вокруг амвона, накрыв руки епатрихилью. А на меня накатила волна горячей радости, я вдруг крепко пожал его жёсткую ладонь. Он вздрогнул, но я только улыбнулся. А потом нас подвели к алтарю — куда доступ лишь священникам. «Сегодня ваш день, просите, и Бог услышит!» — сказал батюшка, деликатно отворачиваясь. Не сговариваясь, мы пожелали умереть в один день. А потом сидели в кафе, батюшка в рясе, на столе — цветы, гранёные стаканы, фантики шоколадных конфет. Вино развязало язык, и я спросил: