Стать себе Богом
Шрифт:
Ну как? — бросился ему навстречу Петров, у которого за спиной маячил Сидоров.
А вы кем ему приходитесь? — прикрывшись ладонью, зевнул врач.
Братья, — не моргнув, соврал Сидоров.
Врач уставился в стену:
У него обширный инфаркт. Делаем всё возможное.
Вышли, подняв воротники. Слепил мокрый снег, редкие машины обдавали грязью. Пока брели домой, молчали, и только в подъезде обнаружили, что промёрзли до костей.
Приличные люди умирают летом, — ляпнул вдруг Петров.
Но
Выпить бы.
И опять вспомнили, что нет денег.
Была глухая ночь, но расходиться не хотелось.
Жаль, он ключ не оставил, — щёлкнув зажигалкой, тихо сказал Петров.
Сидоров отмахнулся:
Да его замок можно ногтем колупнуть.
На мгновенье обоим стало неудобно, точно их застали за ограблением могилы.
Мы же только своё допить, — опустил глаза Петров.
Иваныч бы простил, — выбросил окурок Сидоров.
С замком провозились целый час.
Прикрой дверь-то, — прошептал Сидоров, вешая в прихожей мокрое пальто. — Подумают, воры.
Да кому думать-то? — огрызнулся Петров. — Кругом свои.
В комнате было темно, но свет включать не стали, ограничились ночником.
За Иваныча, — поднял стакан Петров, держа вилку с килькой. — Даст бог, выкарабкается.
Земля ему пухом, — не чокаясь, выпил Сидоров.
Передёрнув плечами, покосились на полный стакан.
Давай уж и его. — хрипло предложил Петров.
Звякнув о зубы вилкой, Сидоров разлил поровну.
Но пить повременили. Вынув сигареты, долго молчали, наблюдая, как в зеркале плывёт дым.
Эх, жизнь! — едва не расплескав стаканы, стукнул вдруг кулаком Сидоров. — Я, когда сидел, всё ждал: вот выйду, заживу, как человек. А что вышло? Нет, без любви — хоть в могилу!
Петров закашлялся и, прочистив горло, стал теребить покрасневший нос:
Не скажи, Сидорыч, раньше мы покойней жили, никуда не спешили, будто два века намерили. — он опять закашлялся. — Это теперь все рвут…
А куда рвут? — гнул своё Сидоров. — Вон, Иваныч свалился, и ничего ему больше не надо.
Он всё больше мрачнел и, опрокинув стакан, ждал, пока в горло стечёт последняя капля.
Для него и футбол кончился, — не отставал от соседа Петров, уставившись сквозь гранёное стекло, которое, моноклем, увеличивало глаз.
И тут обоим пришла одна мысль.
В конце концов, за него же пьём, — покосился на телевизор Сидоров.
Иваныч бы понял. — эхом отозвался Петров, не отрывая от щеки пустой стакан.
Обхватив телевизор с боков, осторожно спустились по лестнице, отдыхая после каждого пролёта. Толкнув спиной парадную дверь, протиснулись в щель. На улице по-прежнему хлестал ветер, над вывеской «24 часа» со скрипом качался фонарь. Продавец втрое сбил цену, но торговаться не стали.
А всё же хороший мужик был Иваныч, — пригубив из горлышка, передал бутылку
Светлая ему память! — взболтнул её Сидоров.
Где-то загромыхал трамвай, в подъезд бездомным
котом вползал рассвет, поднимаясь по ступенькам, лизал грязные половики. Снег перестал, и казалось, что погода разгуляется.
А ведь и правда страшно, когда человеку некуда пойти, — ковыряя краску на батарее, пробормотал Петров.
Ты про что?
Петров провёл пальцами по железным рёбрам, батарея глухо застонала:
Это я так, разговор поддержать.
Как ни тянули, а под утро в бутылке показалось дно.
Надо бы его навестить. — едва шевелил языком Петров.
Кого? — хватаясь за перила, вытаращился Сидоров.
На пороге ивановской квартиры громко выругались и, обернувшись, погрозили кулаком припавшим к «глазкам» жёнам. Шатаясь, побросали в прихожей одежду, наполняя комнату перегаром, рухнули на кровать. Первым уснул Сидоров, и за его храпом Петров не услышал звонка. Подмяв подушку, он ещё успел всплакнуть, вспомнив Иваныча, прежде чем провалиться в сон.
Спали они с детской безмятежностью, так что милиции, которую вызвала жена Петрова, было жаль их будить.
РАЗБИРАТЕЛЬСТВО
Внизу колыхалось тёмное небо, по которому сеть из облаков тянула багровую луну. Оседлав стул, мужчина без возраста скрестил на спинке худые руки.
Отметьте, что я добровольно, — кашлянул он в кулак, — я к нашей встрече давно готовился.
Ну-ну, — захихикали слева. — А кто за врача цеплялся? Пришлось придушить. И потом всю дорогу дулся: «О чём говорить с палачом.»
Он поэт? — донеслось справа.
Писатель.
Мужчина заёрзал.
Ну да, палачом. А как же к вам обращаться?
Зови меня Кривоед, — прозвучало слева. — А моего коллегу, — он замялся, словно указывая рукой, — Право- суд.
Мужчина упёрся подбородком в ладони. Его лунная тень вытянулась на потолке в острый угол.
Всё вышло так неожиданно, я будто со сна.
Надо же, — передразнили слева, — давно готовился, а теперь — неожиданно!
И все так, — поддержали справа, — уже умерли, а всё думают, как выглядят.
Растерянно моргая, мужчина уставился впрозрачный пол, сквозь который обратной стороной щерилась луна.
Ну, чего воды в рот набрал? — промурлыкали справа. — Расскажи, как провёл годы. И не торопись — у нас нет времени.
У нас — вечность, — откликнулись слева.
Вздрогнув, мужчина развёл руками:
Даже не знаю, с чего начать.
Да хоть с последней минуты! Ты подумал: «Когда Пушкину было столько лет, сколько мне, он уже тридцать три года, как умер.» А тут появился Кривоед.