Стать себе Богом
Шрифт:
Отравить?
Ага! Так в голове и крутится: «А сырку?» А про себя: «У, крыса!» Она удивится: «Он дал?» А я: «Ладно». Она уже со страхом: «Он дальше?» А я: «Ешь, ладно!» Переворачиваю задом наперёд. Герой! В уме переиначиваю, а всё равно по её получается.
Это как?
А вроде: «Укуси суку!»
Я покрутил у виска.
Он ответил тем же.
И оба расхохотались.
Бутылка пустела. Плеснули в рюмки, каждый себе.
Я из-за Крысы всю жизнь дома просидел. Она мне в детстве будто глаза выколола, чтобы по сторонам
А я переменил множество мест и, как улитка дом, повсюду таскал образ жизни. От забегаловок вон язву нажил.
Худых женщины больше любят.
Поэтому жёны — меньше.
Скривившись, он тронул живот.
Ты, верно, рос уличным. А в меня Крыса всё до крошки впихивала: «Доедай, у меня свиней нет!» А меня, интересно, за кого держала? И главную теорему, которую давно вывела, скрывала.
Какую ещё?
Про футбол. Что на свете все только и думают, как сыграть в него твоей головой. Знала, а таила. Нет, раздавить крысу — не преступление.
Сердито надувшись, он стал похож на бумажного тигра.
А юность? Помню, функции Бесселя изучаешь, а у самого одна функция.
Бес селя?
Точно. Как в стихотворении: «Весна мне душу веселя, любви подпишет векселя!» А Крыса стережёт, из дома ни шагу. Она и жену первую подыскала, а та сразу после свадьбы залепила: «Муж с женой одна дробь, и, чтобы была правильной, я буду сверху!»
Он подмигнул левым глазом. Я — правым.
А меня жена постоянно в пустые хлопоты втягивала.
Меня тоже, а когда на диване заставала, шутила: «Посмотри, сыночек, на папашу — сарделька в тесте!»
А сама дура-дурой! Раз у нас деньги кончились, так потащила в казино выигрывать. И всё в одну ставку бухнула.
Выиграла?
Ну, выиграла.
Выходит, умён не тот, кто знает истину, а кто упорствует в заблуждении?
Он кивнул.
А за жену я, признаться, и сам цеплялся — от одиночества.
Стена?
Стена.
Опрокинув рюмку, он отвёл глаза. В углу под потолком свисала паутина, зеленела штукатурка, и в её разводах я увидел летний сад с кустами смородины, мальчика с книгой и гладко причёсанную молодую женщину в гамаке.
Он тихо запел:
Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, тёти там и дяди — сволочи и бляди.
Колыбельная для пай-мальчика?
Он отмахнулся.
Лучше скажи, отчего я всю жизнь с краю?
Достали тёти и дяди?
Душу вынули! Пачкуны, зыркуны, строчилы! Куда не глянь — слухачи, шептуны, мелкопакостники.
Он качнул головой, я поддакнул:
Тугоухи, кривоглазы, суеносы.
Пихуны, рогачи, кусаки! Норовят встать над тобой, как числитель над знаменателем!
Шаркуны, топтуны, проныры! Только и слышишь: «вась-вась, вась-вась.» А женщины? Кобылы, вертихвостки.
Я щёлкнул пальцами, он цокнул языком.
Свистушки, охмурялки, кудахталки.
Жужжалки с когтями-локтями!
ляги-приляги.
жабьё-бабьё!
Осёкшись,
Что-то мы разбубекались.
Сорвались с цепи.
Зато общий язык нашли. — Он засопел. — Между нами, у психиатра я всё же побывал. Мозги-то совсем набекрень.
Тем более сойдёт с рук.
Он хрипло рассмеялся:
Выходит, нормального повесят, а психа — простят?
Протянул руку, и на мгновенье мою ладонь обжёг
холод.
А про стену ты правильно сказал. Всю жизнь её возводим, а под конец и самим за неё не выйти.
Он покрутил рюмку.
Мне вообще-то врач запретил — говорит, возбуждает. Руки, и правда, чешутся.
А чего тянуть? — Растопырив на столе пятерню, я начал втыкать нож меж пальцев. — Раз-два-три-четыре- пять, мы идём искать, раз-два-три-четыре-пять, ты залезла под кровать?
Он пристально посмотрел на меня.
Хоть вздохнём свободно.
И не договорив, провёл по горлу ребром ладони.
Я — вернул жест ему.
Потом наши пальцы соприкоснулись, и меня опять обжёг холод.
За окном поплыла луна, высыпали звёзды. Мы уже с трудом различали друг друга. Он разлил бутылку до
дна, подождал, пока стечёт последняя капля.
А у Лиды, откровенно говоря, самой крыша едет. Через слово крестится, будто в церкви, а чуть что, про Бога. И уверенно так, точно волосы у Него пересчитала. Я вчера не выдержал. Бог, говорю, вроде государства, персональной ответственности не несёт. И судиться с Ним бесполезно, Иов выставил счёт, а толку? Думал, горячиться начнёт. А она только блаженно улыбается.
Счастлив не тот, кто нашёл истину, а кто убеждён в своей лжи. Но что же ты психиатру о Крысе не рассказал, когда про наследственность спрашивал?
У него задёргалось веко.
Это чужая кровь! Чужая!
Он был близок к истерике.
А Лиду ты зачем прогнал?
Лиду?! Она сама! С Мариной Николаевной не поладила!
И в стене появилась трещина?
Он готов был захныкать.
Я понимаю, надоели сцены, её богомольность.
Он всхлипнул, как ребёнок.
Ну, а кто сына за «двойки» бил? Кто приговаривал: «Ничего, свой зуб языка не откусит»? Кто за себя отыгрывался?
Вместо ответа он вытер лоб, устало сощурился. И вдруг его голос стал плаксивым:
Лида нехорошая, а мамочка добрая, и к чаю у неё клубничное варенье.
Хлопнула входная дверь.
Он вздрогнул, уставившись на опустевшую тарелку. Облизнув окровавленный смородиной нож, сунул в карман и, задвигая стул, в последний раз бросил взгляд на отражение в зеркале.
ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА ШАХЕРЕЗАДЫ
Если бы месяц назад Матвею Бессарабу сказали, что у него поселится молодая девушка, он бы криво усмехнулся. И не поверил бы вдвойне, услышав, что будет при этом страдать.