Стать себе Богом
Шрифт:
У мужчины заблестел пот, достав платок, он медленно промокнул шею.
Так всё и было. Я подумал про Пушкина. И у меня возникло чувство, будто всё что я делал в жизни — делал без понятия, а всё что понял — к делу не относится.
Он смолк.
Ну, продолжай, продолжай! — раздалось справа. — Не заставляй клещами тянуть! Что до этого было? Раньше?
Я перенёс инфаркт…
Это несущественно.
Слева захохотали.
Умирать — дело житейское! Давай лучше про любовь. Расскажи, как ты стал мизантропом.
Мизантропом?
Ну да.
Мужчина прикрыл рот ладонью.
Ах,
И стал грызть ногти.
Мне тогда сорок стукнуло. Возраст для мужчины критический.
А для женщины?
Мужчина поморщился.
и я стал всё чаще спрашивать себя: любил ли меня кто-нибудь? А я? Нет, не все эти страстные романчики, пронафталиненное супружество и дети, которые смотрят тебе в рот, думаешь — слушают, а они куски считают. Я спрашивал, была ли в моей жизни бескорыстная, светлая любовь? Может, родители? Так ведь тоже своё тянули.
Он устало махнул.
Странно, — шелестя бумагой, перебил Правосуд, — помнится, мать твоя всё убивалась: «Как теперь сыночек без меня останется, он же такой неприспособленный!»
Мужчина пожал плечами.
А ты, значит, думал, она любила только своё иссохшее, дряблое тело и, как все старухи, говорила лишь о болезнях?
Да так оно и есть! — вскочил мужчина. — Точнее, было.
Ладно, оставим это. А жена?
Что, жена?
Разве ты не жалил её через десять лет брака: «Как можно спать с родственницей?» Не радовался, когда завела любовника? Ещё бы — такой козырь! Чему удивляться, что её на похоронах не было.
Мужчина опустил глаза.
Какой скромный! А раньше другим был: «Невозможно противиться тому, что действительность всегда права.» Твои дневники?
Мужчина кивнул.
«Есть, спать, размножаться. Быть выше этой программы — трагедия! Лучше, как звери, не рассуждать, проживая в природной кровожадности.»
У мужчины задёргалась шея.
Себя-то к зверям не причислял. Пусть другие гнёзда вьют, мёд собирают… А теперь отмалчиваешься — боишься, как бы в тёмный чулан не заперли!
Мужчина вскинул голову.
Ладно, чёрт с вами, делайте, что хотите. Да, я мизантроп! Эта жизнь — не жизнь, а сплошное враньё! И людей она делает хуже животных. Только притворяются людьми, а у самих ни чести, ни совести, ни любви, ни жалости. Одна только злоба и зависть.
Вот разошёлся! — снова захихикали слева. — Обидели мальчика-с-пальчика, записали в неудачники.
Да причём здесь неудачник! Подумаешь, не получил признания. Ну, пусть меня Бог талантом обделил, из-за чего злобствовать? Мелко это, глупо. Я в искусстве не новичок, думаете, не знаю, как оно делается? Гениев-то больше, чем кажется, только, кто их помнит? Сто миллиардов по земле прошло, а сколько известно? Ну Гомер, ну Шекспир. Остальные, выходит, бездарности? А классики? Сегодня одни, завтра другие!
Он вытянул ладонь, которая легла на колено, как кленовый лист.
А как я начинал! Думал, мысль сама по себе пуста, её нужно оречевить, оглаголить… Писатели для меня были пророки, я перед словом преклонялся, а вышло вон что.
А что вышло?
Будто сами не знаете — гадость вышла, мерзость.
Это ты про заказные статейки?
И про них тоже. А куда
Он посмотрел перед собой, точно в зеркало.
А что, остальные шедевры создавали? Из их книг можно сложить вавилонскую башню! Пока живы, превозносят, а умрут — забудут всех до единого.
С этого момента, пожалуйста, подробнее.
Можно и подробнее.
Он уже успокоился, потёр руки, будто мыл под струёй воды.
Но что такое подробность? Бывает, слово опережает действие, бывает, наоборот. Как повествовать — у одних годы умещаются в строчку, у других обед растягивается на страницы.
Он встал, сделал несколько шагов, опять сел.
А главное, мир с годами отступает всё дальше, оставляя наедине с воспоминаниями. Только можно ли им верить? Память подводит, воображение разыгрывается. Я вот в детстве застенчивый был. И решил у зеркала тренироваться — таращился до тех пор, пока отражение не отводило глаза. Так вот теперь мне кажется, что самого себя мне удалось переглядеть, а других — нет..
Так оно и было.
А первый поцелуй? Как под её окнами до утра бродил.
Выдумка! Она тогда рассмеялась: «Дырку в окне проглядишь!» И у тебя разболелся живот. А дома тебя выпороли, чтобы не шлялся по ночам.
Вот значит как. А я по-другому в книги вставлял.
Он хмыкнул.
Ну да бог с ним! Вы, верно, знаете, что такое литература? Собрались сказочники, один говорит: «Рассказать про воров?» «Расскажи». Он начал: «Собрались воры, один говорит: «Рассказать про царей?» «Расскажи». Он начал: «Собрались цари, один говорит: «Рассказать про сказочников?» «Расскажи»». Так всё и тянется — кивают друг на друга, обещают… А истории- то и нет! Кажется, вот-вот начнётся, ждёшь её, ждёшь, а получается одна бесконечная отсрочка.
Он почесал затылок.
И вы мне допрос устроили, разоблачаете. А что я могу рассказать, если сам про себя ничего не знаю?
Он повернулся спиной.
Я, когда писать начинал, думал, жить кого научу. А с годами дошло, что книги учат только тех, кто их не понимает. Таких же простаков, как и я. У остальных- то от взгляда зеркало трескается!
Зацепив ножки ботинками, он стал раскачиваться на стуле.
Нет, что ни говори, а мир — это пустыня с кактусами. Поначалу вырубаешь в надежде расчистить себе место, но они лезут, кусают, жалят, пока не раздерут в кровь. И тогда приходится, скорчившись, ползать на коленях. Только шипы с иголками всё равно доконают, так что каждый на свете примерит терновый венок.
Да он философ, — заметили справа.
И давно, — прогнусавили слева. — Вот что писал в школьном сочинении: «Просыпаясь утром безнадёжно дождливого дня, мы силимся сдвинуть глухую плиту, придавившую нас. Но тщетно. У каждого свой день, у каждого свой дождь. Нам только кажется, что мы одинаковые, что исполняем один танец, сочиняя мелодию, которая у всех одна. Твоё тело — не моё тело, и твоя музыка — не моя музыка. И, сплетённые общими движениями, которые у каждого свои, объединённые текущими по окну каплями, которые тоже у каждого свои, мы лишь потому и можем двигаться вместе, что никого не видим, кроме себя, и никого не слышим, кроме себя.