Старсайд
Шрифт:
— Как ты смеешь подвергать сомнению…
Высокий мужчина кладет руку ему на плечо. Его голос — глубокий и резонирующий, будто он говорит из глубины колодца.
— Пелас. Помни: иногда мы узнаем больше из заданных вопросов, чем из полученных ответов.
Он поворачивается к Зейну:
— Ты прав. Серебро — цвет богов. Только тем из нас, кто получил их дозволение, разрешено носить нечто подобное.
На самом деле цвет не совсем серебряный. Скорее, очень светло-серый.
— Вы… вы говорите с богами? — спрашиваю
Бессмертный смотрит на меня как на неразумное дитя.
— Конечно нет. Тексты — это самое близкое, что у нас есть. Но первый ученый… он был другом богов. Те, кто на Десятом уровне, носят робы из его личной коллекции.
Пелас смотрит на одеяние сородича с чем-то похожим на тоску.
— Я Эллис. — Высокий бессмертный отступает в сторону, приглашая нас войти. — Мы всегда рады гостям, проходящим мимо. Приготовить еду? Напитки?
— Вы… вы едите? — удивляется Кира.
За её спиной Пелас качает головой и яростно строчит «ИДИОТЫ» в своем блокноте.
— Нечасто, — отвечает Эллис. — В основном ради удовольствия. Как часто едите вы, смертные?
Я хмурюсь:
— Вы этого не знаете?
Его улыбка кажется почти жалостливой.
— Наши исследования обычно посвящены… нашему собственному виду. — Вежливый способ сказать, что наши короткие смертные жизни не имеют значения. Не для них. — А ваши знания были унесены в ваши земли во время Великого Раскола.
Великий Раскол. Так они называют время, когда были воздвигнуты врата? На нашей стороне, может, и есть книги, но почти не осталось людей, которые могли бы посвятить жизнь их чтению. Знания веками хранились внутри определенных семей. А вся информация о Старсайде давным-давно исчезла — буквально стерлась из памяти.
Эллис ведет нас по простым каменным коридорам, освещенным лишь редкими факелами в настенных кольцах, и вводит в столовую с длинным дубовым столом и простыми резными стульями. Небольшая группа бессмертных в более темных робах спешит ему навстречу, склонив головы в почтении.
— Подайте нашим гостям еду, — приказывает он.
Они кланяются и убегают в соседнюю комнату, едва удостоив нас взглядом.
Эллис занимает место во главе стола. Пелас садится через пять стульев справа от него. Нам он грубо указывает на другой конец стола.
Мы садимся, хотя с нас всё еще течет вода. Весть о нашем появлении, должно быть, уже разнеслась, потому что еще несколько мужчин в робах входят и занимают свои места.
Все они смотрят на нас с ожиданием. И тут вопросы сыплются один за другим.
— Как сейчас выглядит та сторона?
— Пустынно, в основном. Плодородных участков почти не осталось, — отвечаю я.
Лихорадочное шуршание перьев.
— Что вы едите?
Мы переглядываемся.
— Зависит от того, кто где живет, — говорит Кира. — В моих краях, на западе… мы едим в основном рыбу. Мы живем
— Я с гор, — медленно произносит Зейн, изучая их и не убирая руку далеко от топора. — Мы едим фазанов. И коренья, что растут на высокогорье.
— Потрясающе. А ты? Откуда ты? — Эллис смотрит прямо на меня.
Я сглатываю комок, подступивший к горлу.
— Я из места, которого больше нет. Но раньше мы ели в основном зерно. И там росло одно-единственное гигантское фруктовое дерево. Оно кормило всю нашу деревню в те редкие времена, когда расцветало.
Я крепче вцепляюсь в край стула: перед глазами вспыхивает образ этого дерева, объятого пламенем.
— В детстве я… переехала в другую деревню. Там я питалась объедками. Кусками, которые раздавали на городской площади.
Или теми, что я крала.
— Еще я занималась собирательством. Грибы и всё такое.
Выражения их лиц не изменились.
— На той стороне люди умирают от голода?
«Постоянно», — хочется крикнуть мне. Потому что вся магия здесь. Потому что вы все сидите в своей роскошной башне, изучая книги и глядя на нас свысока, пока мы подыхаем.
— Да, — это всё, что я говорю.
— На что похож голод? — спрашивает один из ученых абсолютно бесстрастным голосом.
— Он похож на отчаяние, — отчеканиваю я с едкой нотой в голосе.
Бывали времена, когда в кузнице никто ничего не заказывал. Когда Стеллан неделями обходился без еды, чтобы обе порции объедков достались мне.
Но даже этого было мало.
Голод — это нож, который вращается внутри, вырезая плоть.
Эти бессмертные… они никогда не знали голода. Мы и наша жизнь вызывают у них брезгливость. Сами они едят в основном ради удовольствия.
Я сжимаю стул еще сильнее, и Зейн бросает на меня предостерегающий взгляд.
Прежде чем я успеваю добавить хоть слово, двери распахиваются, и в зал вносят дымящиеся чаши с похлебкой. Их грубо ставят перед нами, так что жидкость выплескивается на стол.
Внутри плавают какие-то непонятные куски. Кира принюхивается к своей чаше, и её едва не выворачивает.
— Ешьте, — говорит Эллис, прежде чем зачерпнуть ложку собственного супа.
Он может быть отравлен. Хотя ученые продолжают засыпать нас вопросами. Мертвыми мы вряд ли принесем им много пользы.
Я делаю глоток и борюсь с желанием поморщиться. Суп горький и кислый. Куски чего-то внутри — жесткие.
И все же это еда. Я не сомневаюсь, что на пути к богам мне еще не раз придется познать вкус истинного голода.
Вопросы продолжают сыпаться. О нашем климате, о наших слабостях, об уровне рождаемости.
Наконец я натягиваю на лицо широкую улыбку и произношу:
— Мы бы тоже хотели узнать о вас. Вы действительно бессмертны? Вас совсем нельзя убить?
За столом внезапно воцаряется тишина. Пелас свирепо смотрит на меня.