Стань моей Верой
Шрифт:
И ей так же очень-очень сильно хотелось прижать его к себе и не отпускать.
Вера не могла переключиться на что-то другое. Почти неделя без него. Одна. В его квартире. В состоянии ещё более худшем, чем в самом начале. Тогда она была тоже одна, не понимая ни его, ни себя, ни происходящего. Сейчас всё гораздо сложнее. И не трудно было признать, что она добавляла трудностей своими мыслями, бесконечными мыслями, о которых Костя знал. Она перебарщивала в чувствах, в эмоциях. Ходила буквально по краю, едва сдерживаясь, чтобы избежать наплыва истерики или приступа невыносимого счастья. И это было не совсем нормально. Она привыкла к той стене, которая удерживала её от всего на свете, без неё приходилось балансировать самой. А это было очень тяжело и иногда даже больно.
Женщина в последнее время часто вспоминала родителей. Пыталась раскопать в завалах памяти моменты
Они даже почти не снились ей. Только в первую ночь после ухода папы и в ночь на девять дней после смерти мамы. Совсем не изменившиеся, такие, какими, она помнила с детства. Мама со светлыми волнистыми волосами, которые всегда были перекинуты на левое плечо, её зелёные глаза, пухлые губы и родинка на правой щеке. Папа со светло-русым ёжик, каре-зелёными глазами и тёплыми ладонями, которыми он так часто обнимал её или гладил по макушке.
Вера не помнила их ссоры, косые взгляды и возмущённые вздохи. Скорее мелкие недоразумения, которые они, как можно скорее, спешили исправить вместе. Их брак можно назвать идеальным. Особенно в настоящий момент, когда она начинает думать и задавать себе ненужные вопросы, на которых ответы она не знала и предпочитала не фантазировать. Вера и так казалась себе ненормальной, не хотелось опускаться до сумасшедшей.
Она бы, наверное, так не смогла. У неё, к сожалению, не та ситуация, в которой всё обоюдно и счастливо. Можно сказать, что счастье быть с кем-то не для неё. Да, и кто захочет быть счастлив с ней? Ей тридцать. Она даже не знает, точнее не помнит, какого это жить нормально, но очень хочет начать заново. Не одной погружаться, а с кем-то. Чтобы доказать Сашке, себе, всему миру, что она не совсем потеряна, что может и хочет жить. Как бы это сложно не было.
Трудно было представить, кем она была бы, если не событие, сломавшее её прежнюю жизнь. Стала бы звездой отечественного балета? Заслужила бы мировое признание? А возможно скатилась бы в яму, которую так модно сейчас называть "творческим кризисом". Никто не сможет дать ей стопроцентную гарантию, что её жизнь была бы самой прекрасной на свете. Может ей готовилось ещё более худшая участь. С её прежними замашками она не смогла бы стать верной женой, ждущей мужа после работы в заляпанном переднике, и с горячим ужином. Нет. Это не её история. Она росла в танцевальном зале, каждый день, мучая свой организм голодом, растягивая связки и сухожилия. Не однократно допуская переломы, вывихи, не до конца восстановившись, на сильных обезболивающих в очередной раз выступала в новой постановке, в которой готова была сама из себя выпрыгнуть, дабы показать свой талант. Кураж, адреналин, первые аплодисменты, а потом судороги ночью, голодные обмороки, головокружения. Расшатанная нервная система после очередных жёстких слов преподавателя о собственном весе и новая диета с ещё более строгими условиями. Это были обычные явления в её окружении, на них никто не обращал внимания, как и на многочисленные подлянки, подставы и ссоры среди учеников. Пропавшие, испорченные пуанты, мокрая одежда, подножки, толкания… Кому нужно разбираться в отношениях друг с другом у малолеток? Главный девиз "Идти в зал и работать!", наплевав на уязвлённую гордость, рваный купальник и слёзы на глазах. Вера до сих пор это помнила, как будто всё было вчера. Нет. И ещё раз нет. Она не та, с которой можно встретить старость.
В клубе было проще. Ни кто не орёт, ни шлёпает до синяков по ногам, рукам и бёдрам, не нужно изнурять себя диетами. Только травмы, полученные тогда, четырнадцать лет назад, ощущались сейчас, и невозможно было от них избавиться. Никуда от них не деться. Только научиться с ними жить, и не обращать внимания. Поэтому и была против занятий дочери фигурным катанием. Спорт не менее опасен, чем танцы. А Сашка маленькая, нежная, с огромными голубыми глазами, в которых Вера не хотела видеть слёзы от боли. Уговорила тётя Дуся, она же записала её на тренировки, она же купила коньки и заплатила за посещения в секции. Через несколько лет она умерла, а Сашка до сих пор на льду. Красивая, быстрая, уверенная, но с чувством меры в своём увлечении. Не стремится прыгать выше головы, попадать в различные конкурсы, как многие её знакомые. У неё есть грамоты, дипломы, кубки и несколько медалей, но самое главное сохранённое здоровье. Саша занималась для себя, а не для кого-то. Это Веру успокаивало.
Женщина сама не заметила
Упёрлась руками о столешницу, опустила голову, прикрыв глаза, тихо вздохнула. Нужно остановиться на несколько секунд. Перевести дыхание. Перестать надеяться. Нужно просто ждать. Спокойно и без лишнего. И она дождётся, если не всего чего ей хотелось, но хотя бы маленькую частичку.
Шаги, раздавшиеся за спиной, заставили взволнованно замереть, резко обернуться и расплыться в ответной улыбке.
— Привет, — мужчина подошёл, заглянув ей за спину на настенные часы. — Чего не спим?
— Ждём, — она положила ладони на широкие плечи и шагнула ближе, привычно утонув в серых глазах. — И готовим. Блины уже на тарелке, а пирог на подходе. С чего начнёшь?
— С тебя, милая, — усмехнулся Костя и наклонился, почти касаясь своими губами её. — А потом уже всё остальное.
Глава двадцать третья
Она была не готова к этой встречи. Ни сегодня, ни завтра или ещё когда-нибудь в ближайшее время. Тем более, здесь, в обычном супермаркете, утром. Она просто не верила своим глазам или просто не хотела его видеть, желая пройти мимо как любой другой покупатель.
Вера торопливо вышла на улицу, стараясь не оглядываться, и выглядеть более менее спокойней. Было глупо так опасаться человека, с которым спала и работала уже несколько лет, но тревога в сердце, поселившаяся с раннего ухода Кости на работу, не отпускала. Давила изнутри, заставляла учащённо биться пульс и затаивать дыхания. Кузнецова боялась. Боялась, что именно Назаров сможет вернуть её с небес на землю в последний день их с Костей договора. От понимания этого становилось ещё хуже. Но, она ничего не могла поделать. Поэтому и убегала сейчас, лихорадочно думая, что делать дальше.
Марат её заметил. Не мог не заметить, когда они почти столкнулись лицом к лицу. В последний момент она сумела свернуть за соседний стеллаж, но надеяться на лучшее с ним не получалось. Это Назаров. Это человек, который хрен знает, сколько лет, зарабатывает на желаниях и похоти других людей. Он ведь не зря звонил тогда, и Алёнка не просто так звонила. Что-то случилось, во что она, наверняка, не захочет вникать и более того, она не хочет возвращаться обратно, хотя это неминуемо при любом раскладе. Ей нужно будет уволиться, несмотря на то, как закончится этот день. Только женщина не была уверенна, что её отпустят так просто. Она проработала там слишком долго, чтобы уйти с чистой совестью. Она знала о людях, которые продают наркотики среди толпы, слышала о некоторых сделках, заключаемых среди дыма от сигарет и запаха алкоголя. Вера прекрасно знала, сколько махинаций проводит сам Назаров, точно столько же знала и Алёнка. Иногда Марат рассказывал о своих делах сам, иногда случайно увиденное или услышанное складывалось в единый пазл, и большей информации не требовалось, чтобы понять.
Он не был тем человеком, которого стоит бояться открыто. Нет… Его опасаешься глубоко внутри, где есть понимание того, что за широкими и красивыми улыбками, стоит другой человек, более умный и расчётливый. Он любит деньги, любит красиво жить, любит ту власть, которой обладает сейчас.
Вера прекрасно понимала, кто помог собрать на неё досье Косте. Если не всё, то многое Орлову предоставил Марат и его слова с ужимками… Костя определённо не оставил его без кругленькой суммы на руках.
Вера не хотела возвращаться назад. До слёз на глазах не хотела. Она привыкла к Косте, к его квартире, вообще к его жизни. Она не хотела с НИМ расставаться. Не знала, как сможет вернуться обратно, если он смог показать ей совершенно другую жизнь. Подарил обычное счастье, о котором она знала, читала, но никогда особо не чувствовала.