Сталь
Шрифт:
Нет, конечно, ты же ищешь глазами спальню.
А вот и нет, не ищу. Уже поняла, где она.
Егор усаживается на огромный серый диван — ага, именно стального цвета — и, порывшись в ноутбуке, который стоит перед ним на журнальном столике, выводит картинку на большой экран подвесного телевизора.
— Садись, скоро позвонят.
Ага.
Я сажусь на самый край. Сцепив пальцы, нервно ими перебираю. Жую губы, а затем резко выпрямляю спину, потому что в правом нижнем углу на экране телевизора появляется
Минуты тянутся слишком долго. Я непроизвольно отстукиваю ногой ритм секундной стрелки встроенных в стену часов и понимаю это, лишь заметив напряженный взгляд Егора. Черт. Приходится взмокшие ладошки положить на колени, чтобы контролировать себя.
— Хорошо выглядишь, — выдает вдруг он. С чего бы это? Чтобы я расслабилась? Так не поможет.
Хотя я и правда на славу постаралась. Знаете тот самый макияж, когда проводишь перед зеркалом два часа, чтобы он был незаметен? Как раз тот случай. И с укладкой та же история — эти легкие небрежные локоны пропитаны половиной тюбика гель-воска и конечно же рождены на свет не матушкой-природой, а профессиональной плойкой. После которой я, кстати, для естественности по ним еще и выпрямителем слегка прошлась.
Для него старалась?
Для себя! Для экранного образа. Я ведь уже говорила, как сильно камеры не люблю? Даже такие, в компьютерах. Обычно в объективе я выгляжу несуразно, поэтому я не люблю фотографироваться и сниматься. Но сейчас, глядя перед собой, мне почти нравится, как смотрюсь со стороны — и я тоже надела широкую белую блузку и строгие брюки. Тоже, потому что Егор сидит рядом со мной в рубашке, какие я без конца вижу на нем. Мне кажется, они уже срослись с его телом. Хотя память тут же подкидывает кадры из ванной комнаты московской гостиницы, и я вспоминаю, что под ними тоже есть на что посмотреть.
Егор, кстати, одет привычно — до неприличия идеален, даже запонки блестят, но почему-то кажется мне другим. И я не сразу понимаю почему. Только во время третьей попытки незаметно разглядеть командира я осознаю, что его лицо гладко выбрито. Да! От него же даже свежим мятным гелем пахнет, как после бритья. Мне приходится сжать пальцы так, что белеют костяшки, только бы не потянуться, не потрогать его скулы и выдающийся подбородок с ямочкой посередине. Он ведь всегда ходил с щетиной и избавлялся от нее лишь…
«Егор, у меня все лицо красное. И грудь! Даже в платье видно, что я папе скажу?»
«Что валялась в крапиве?»
«Егор, блин!»
«Ну хорошо, хорошо, я побреюсь, довольна? Иди сюда»
Боже, Аврора, сосредоточься!
Я помню, что так и не ответила на комплимент Егора, но думаю, он не удивлен. Мы быстро переглядываемся, когда на экране с характерным звуком загорается видеовызов.
— Ну, с богом, — почти шепчу я, и у меня дергается уголок рта. Зато Егор уже смело здоровается с дамой в строгих очках.
Я придвигаюсь ближе к нему, потому что нервничаю. Не могу найти места рукам —
В основном, конечно, из нас двоих вещает товарищ командир — и слава богу! Меня лишь иногда вовлекают в разговор, и каждый раз мне кажется, что вместо улыбки, которую я пытаюсь изобразить, лицо заклинивает: то глаз дергается, то губами полоумно шевелю. Ничего не могу поделать с собой.
Зато я очень внимательно их слушаю и после этой увлекательной лекции о пилотской доле определенно сумею управлять самолетом. Ну хотя бы чуть-чуть. Во сне. По крайней мере, теперь я знаю, что такое помпаж, как звучит аварийный сигнал (ПЭН-ПЭН — забавно, да?) и как ведется радиообмен с диспетчерами.
— С первым все понятно, но что касается второго двигателя. Вы ведь должны были его отключить по инструкции, чтобы перезапустить.
Я быстро листаю страницы заготовленных ответов, но не нахожу ничего подобного.
— Этого нет в тексте, — возмущенно заявляю я, наконец подав голос, хотя бы немного напоминающий мой нормальный, уверенный.
— Вы должны быть готовы к импровизации. — Эта говорящая дамочка даже не смотрит в мою сторону.
Ладонь Егора каким-то волшебным образом материализуется у меня на бедре, и мне приходится заткнуться, чтобы не выдать порцию удивления на его очередной жест. Сам же Сталь совершенно спокойно продолжает говорить — явно не первый раз слышит этот вопрос.
— Весь полет длился девяноста пять секунд. Одна процедура перезапуска двигателя занимает гораздо больше времени и чаще всего не приносит должного результата.
— А что вы можете сказать на заявления некоторых экспертов о том, что самолету могло хватить тяги второго двигателя для возвращения в аэропорт?
— Я могу сказать, что потеря тяги двух двигателей была впоследствии подтверждена предварительным анализом записей обоих бортовых самописцев. Второй двигатель был так же сильно поврежден и работал неисправно. Диванным экспертом быть легко. Сложнее в момент сближения с землей принимать решения, от которых зависят жизни других людей. И я с чистой совестью могу заявить, что не жалею ни об одном из них.
Егор выступает чертовски хорошо. Мне даже кажется, он размазывает эту редакторшу по стенке, но нет — у нее еще имеется порох в ее складках на боках.
— И по такому же принципу вы не выпустили шасси перед посадкой на поле, хотя по инструкции должны были? Не потому что вы были, скажем… пьяны?
Тело Егора превращается в камень, ни один мускул не дрогнет. Он держится очень хладнокровно и не ведется на провокацию, чем вызывает у меня восторг.
— Заявления по поводу алкогольного опьянения любого из экипажа безосновательны и абсурдны. Что касается выпуска шасси, то я уже много раз отвечал на подобные вопросы. Да, это было мое осознанное решение, которое привело к положительному результату — самолет не загорелся. Больше подробностей я рассказать не могу, так как на данный момент идет расследование.