СССР-2061
Шрифт:
– И что с ним будет?
– глухо спросил Воронов.
– А я тебе скажу что с ним будет, - с ледяным спокойствием ответил Солоцкий, - сначала он разобьет об них вездеход, а потом будет прикладывать их всем что под руку подвернется. Сопротивляться они толком не могут, они небоевые, они просто продолжат выполнение основной задачи. Но он быстро огребёт и без этого: даже если ничего не сдетонирует, то там буря, там до черта разных железок, там активные технические вещества механизмов, скафандрики ваши легкие на все это не рассчитаны. После разгерметизации, в частично терраформированной атмосфере, у него будет минут 5-10... ну максимум 15 за счет тетрафлобустина в крови. Причем, скорее всего, это все уже произошло. А минометы продолжат стрелять. И когда посыпется купол, твои жертвы будут огромны. Поэтому, если сможешь, отзывай оттуда
– Михаил Александрович, связи по прежнему нет, я никого оттуда не смогу отозвать. И даже если мои люди найдут Симорхина и остановят катапульты, то сообщить об этом они уже никак...
Новый громовой раскат не дал ему договорить.
...когда Старик в поврежденном скафандре выбрался из обломков разбитого вездехода, он еще понимал, кто он и где он находится. Но ядовитая атмосфера ворвалась в легкие, и почти сразу на него навалились они. Мертвые солдаты конфедератов, толстые и неповоротливые в своей многослойной броне, он уже убил их на Фобосе, но они как то спустились оттуда, спустились и пришли сюда, чтобы бросить бомбы на его город. Но ничего, он не отступил тогда, и он убьет их еще раз сейчас, он убьет их столько раз, сколько потребуется, чтобы этого больше не пришлось делать другим. Ветер отрывал от земли как тряпичную куклу и с размаху бросал на камни и искореженное железо, но он поднимался, поднимался снова и снова, пока темнота не навалилась безнадежным холодным грузом и не прижала к земле... к Марсу, не прижала к Марсу, пришла и потухла последняя мысль.
... ветер подул с моря... моря, которого не было и не могло быть здесь... две луны над горизонтом тонули в тумане... не хотелось возвращаться с пустыми руками, но теперь стало понятно, что даже просто вернуться, это часто роскошь... непозволительная роскошь... а море дышало, шептало, успокаивало, уговаривало... его было не перебороть, не переспорить, и спорить с ним с каждым мгновением хотелось все меньше... и вот уже совсем... совсем не хотелось спорить.
Невозможно, громких, басовитых, перекрывающих рев бури динамиков он уже не слышал: "Он здесь, все сюда, он здесь...". Его открытые глаза неподвижно смотрели сквозь разбитый гермошлем, но он не видел слепящего света прожекторов, он не видел, как подъезжали тяжелые вездеходы, он не видел, как медбокс развернулся и снова свернулся над его телом. Он не видел, как неимоверно высоко, там, куда не достанет буря, вспарывал разреженную атмосферу Марса заходящий на цель ракетный бомбардировщик. Впрочем, бомбардировщика никто не видел. Вообще никто.
Впоследствии говорили, что многое, даже почти вообще все в этот день было сделано неправильно. Впрочем, такое можно сказать практически про любой другой день. Но, в любом случае, Симорхин был одним из немногих, к действиям которых у Специальной Комиссии не было никаких претензий. Приняв во внимание то, что операция в целом проводилась под формальным (да, да, в документе так и было написано, формальным) командованием армии, комиссия все же решила опираться в основном на то, что в момент проведения мероприятия Симорхин состоял на гражданской службе. Поэтому предложение о награждении Симорхина боевым орденом было отклонено (к тому же у него и так уже их было немало), и в результате Симорхин получил единственную в своей жизни гражданскую правительственную награду: орден трудового красного знамени. В постановлении была использована формулировка "За героизм, проявленный на рабочем месте в опасных условиях, позволивший с риском для жизни выполнить поставленную задачу, а также приведший к спасению жизни людей".
Многие, полностью согласные с решением по духу, не соглашались с формой, и аргументировано заявляли, что отравленный, находящийся в коме Симорхин ну никак не мог сообразить, что вообще происходит, не говоря уже о том, чтобы донести до остальных единственно верное решение. Однако на официальном докладе руководитель спасительной группы подтвердил, что именно Симорхин, упорно повторяя в бессознательном бреду одни и те же фразы, заставил его поверить в невозможную, не укладывающуюся в сознание сугубо
Впрочем, другие говорят, что хотя на официальном заседании руководитель группы мог в каких-либо целях немного исказить действительность (ему то орден бы дали в любом случае), то тот факт, что не только Симорхин проставлялся участникам спасательной операции, но и все без исключения участники спасательной операции проставлялись Симорхину, этот факт должен убедить всех сомневающихся.
Samar480: Милый Враг
Сто двадцать тысяч астрономических единиц. Это предельная орбита, на которой Солнце может стабильно удержать планетоид. Меня это завораживает: Земля - одна единица, Юпитер - четыре, Плутон - пятьдесят в афелии. Персефона, самый удаленный объект, на который высадились наши автоматы, меньше тысячи. Межзвездный зонд "Союз" уже в пути к Альфе Центавра, а мы до сих пор считаем булыжники на солнечной лужайке. Ученые называют эту область Сферой. Да-да, с манией величия на первую букву. Этакой скорлупой вокруг ядра из восьми внутренних планет и желтого светила.
Мы ныряем в Сферу, и люди считают нас героями, чудаки. Это же просто работа: ложемент в обитаемой капсуле, гул токамака, раскаленные добела теплообменники. Опасная? Нет, скорее рискованная, но это оправданный риск.
По большому счету я геройствовал всего лишь раз. Эту историю, впрочем, нужно рассказывать с начала, с момента, когда я шагнул из шлюза в облака.
Много лет тому назад я стоял в строю однокурсников в кабинете адмирала Ванверде, ректора Звездной Академии, что в испанской Барселоне, и внимал отеческим наставлениям. Старик разъяснял нам, слушателям выпускного курса пилотского факультета, смысл жизни вообще и нашей теперешней незавидной доли в частности. Говорил о престиже академии, об ответственности и офицерской чести. Доходчиво говорил, старик это умеет. "Медведи, в цирке, на велосипеде, одноколесном" - самое приличное, что я запомнил.
У окна примостилась наша комсомольская фея Лейла с инженерного, во взъерошенном настроении. Почти фиолетовая от смущения, она пыталась наладить ручку. Ручка у нее, видишь ли, сломалась.
Круто старикан взял нас в оборот. Если и была мыслишка выкрутиться, то к концу прочувствованной речи испарилась в дым. Пришлось докладывать.
– Курсант Орлов, - признался я.
– Во время учебного полета зашел спор о возможности десантирования с низких орбит на стратосферном парашюте...
Лейла отвернулась, сделав вид, что за окном ой как интересно. Злится... Я вообще-то не убежденный юбочник, просто сочувствующий. С Лейлой у нас еще на первом курсе случилось немножко романтики. Я в своем Омске темнокожих девушек только во сне и видел, а она прошла семь кругов ада, пока ее, полуживой черный скелетик, вместе с сотней таких же не перехватили у Мальты спасатели. Ей повезло, гнилой вельбот не развалился в море, и жажда не убила. Она потом рассказывала, что умереть не страшно, а жить - когда о тебе так заботятся - жить было страшно. Миропонимание рухнуло. Врачи утверждали, что ей девять лет, не больше, она же считала себя старухой, пережившей братьев и сестер, и не верила, что рай вокруг настоящий. Когда выросла и поверила, ее стала безумно раздражать опека - "все жалели, и только ты, Санечка, смотрел телячьими глазами, и совершенно по-свински меня хотел!"...
Диспут продолжился в кубрике учебной "Аннушки" и закончился жарким спором. Голос разума звучал в нем не очень убедительно, посему ударили по рукам: все садятся как люди, я же сигаю в космос с парашютом. Я, впрочем, был уверен в расчетах. Мальчишка! Когда вспоминаю, сердце екает. Оно и тогда, в шлюзе, екало, но, черт возьми, меня бы остановил только мгновенный паралич! Задачка, собственно, заключалась в том, чтобы войти в стратосферу на приемлемой скорости. Дальше по стандартной программе, благо восемь прыжков с полусотни у меня за плечами. Я подготовил скафандр. Я снарядил "торпеду" для орбитальных маневров. Я изготовил жаропрочный кокон, в котором надеялся проскочить мезосферу, желательно не сварившись в собственном соку.