Спрятанная красота
Шрифт:
— Да, спасибо, — высокомерно ответила она. Алан удивленно посмотрел на нее и, слегка улыбнувшись, открыл дверь перед девушкой.
В полном молчании они спустились вниз, сели в машину и доехали до дома. Лоррен, достав из сумочки ключ, открыла входную дверь. Алан последовал за ней в темный холл и только здесь впервые за всю дорогу заговорил:
— Ну, мисс Феррерс, ваше молчание довольно выразительно. Давайте покончим с этим. Вас ведь что-то гнетет, не так ли? Какое преступление я совершил на этот раз?
— Преступление? Вы совершенно правы, мистер Дерби! — В ее глазах засверкала
Он перебил ее:
— И кто же этот гонитель и душитель языка, причина необразованности молодежи и вырождения английского языка? Я?
— Конечно! Кто же еще? — Его ярость немного испугала ее.
— И что же вы намерены делать? Донесете на меня?
Она хотела прямо встретить его вызов, но опустила глаза, увидев, с какой насмешкой и презрением он на нее смотрит. Алан спокойно произнес:
— Вы действительно первоклассная стерва. Действуйте, как считаете нужным, потом расскажете. Мне будет интересно узнать, как руководство колледжа прореагирует на ваши разоблачения.
Он перескочил через несколько ступенек, остановился на полпути и вернулся:
— Нет, я передумал. Я все-таки избавлю вас от этих забот.
— Вы хотите сказать… вы сами все им расскажете? Вы откажетесь от работы?
— Нет, не откажусь. И скажу не им, а вам. Встаньте-ка вот здесь, чтобы я мог видеть ваше лицо. — Он схватил ее за руку и вытащил под свет лампы.
Лоррен озадачило выражение злорадства и предвкушения удовольствия на его лице. Но она недолго недоумевала.
— Дорогая мисс Феррерс, я гораздо квалифицированнее в этой области, нежели вы. — Он протестующе поднял руку, не давая девушке возражать. — Я не закончил. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — К вашему сведению, у меня университетская степень. Каждый раз, когда я пишу свое имя, я имею право ставить после него: «магистр искусств, Оксфорд». Это значит, что я изучал английский язык в Оксфордском университете, окончил его с отличием и ученой степенью. — Он улыбнулся. — Я так и думал, что от моих слов ваша бледность исчезнет. Мне было очень интересно увидеть ваше смущение.
Он подошел ближе, держа руки в карманах пиджака, и остановился перед ней, безжалостно пресекая все невнятные извинения Лоррен.
— Мне следовало бы заставить вас взять назад каждое обвинение, которое вы бросали мне в лицо, заплатить за каждое нанесенное мне оскорбление с того самого момента, как я переступил порог этого дома.
— Но… почему?
— Почему умолчал об этом? Почему не рассказал всем и каждому? Потому что в моей профессии — да-да! я говорю о журналистике — в моей профессии, — он сделал ударение на этом слове, — не следует выставлять себя напоказ и хвастаться академическими познаниями перед коллегами. Они и так смотрят на меня как на белую ворону, считают, что я слишком важничаю, и часто травят меня за мои работы, говоря, что я неопытен и страдаю явно выраженным академизмом и… — Он сделал эффектную
Осознав наконец, в каком ужасном положении она сейчас оказалась, Лоррен запинаясь спросила:
— Но… но почему с такой квалификацией, с ученой степенью вы…
Он не дал ей договорить.
— Почему я стал журналистом? Почему не продолжил, как хотел, дальнейшее обучение по профессии? Хорошо, я расскажу вам.
Он достал сигареты и с убийственной неторопливостью прикурил, внимательно рассматривая девушку. По выражению его лица было ясно, что он вполне удовлетворен ее растерянным и ошеломленным видом.
— Сразу после университета я начал преподавать. Это вас удивляет? Однако через пару лет повседневной, скучной, однообразной и кропотливой работы с капризными и непослушными мальчишками, которых приходилось заставлять соблюдать школьный порядок, я не выдержал. Я больше не мог оставаться в косной атмосфере старой школы и терпеть ограниченность коллег — людей вроде вас, мисс Феррерс, которые, нисколько не колеблясь, не стесняются поучать и разглагольствовать по поводу вещей, превышающих их компетенцию, людей, которые, как и вы, отказываются впустить свежий воздух идей в свой предмет и методы преподавания.
Алан высказал все это прямо в лицо Лоррен, которая обессиленно прислонилась к стене холла, как будто искала в ней поддержку. А он, выдохнув в потолок облачко сигаретного дыма, продолжил:
— Может быть, однажды, мисс Феррерс, я преподам и вам урок — как следует учить английскому в наши дни, английскому последней половины двадцатого века. Вообще-то, — он улыбнулся своей мысли, и его взгляд на мгновение стал ласковым, — вы можете зайти в колледж на следующей неделе и посидеть на лекции, которую я буду читать своим студентам. Я уверен, что вы почерпнете из нее немало ценного, что поможет вам усовершенствовать не только свой собственный английский, но и освежить вашу преподавательскую работу.
С этими словами он повернулся и, перешагивая через ступеньку, быстро поднялся к себе, оставив Лоррен полностью измученной и обескураженной.
— Как твое сердце? — спросила Лоррен у Анны, когда они обедали в перерыве на ленч в преподавательской.
— Мое сердце? — Анна шутливо прижала руку к груди вздохнула с облегчением. — Оно все еще на месте, бьется, как и положено. Что с тобой, дорогая?
— Я просто хотела спросить, — кротко продолжила Лоррен, — как идут ваши дела?
— Господи! Ты меня напугала! А это очень плохо для моего сердца. Какие дела и с кем?
— С Аланом Дерби, конечно.
— Ты что, серьезно? — Анна громко рассмеялась. — Между нами ничего нет. Не доверяй слухам!
— Но он сам сказал мне, что вы отлично понимаете друг друга.
Анна нахмурилась, размышляя над этими словами, и сказала:
— М-м-м, я не уверена, но, кажется, догадываюсь, что он имел в виду.
— Что вы только хорошие друзья?