Спросите у берез...
Шрифт:
Нет, не может быть. Они не такие, как Мишка Сорокин. Да и зачем таиться? Тут что-то другое.
Аниська подымает голову, и ее взгляд скользит по лицам, склонившимся над бутылкой, которую держит Василий. Его окружили товарищи. Каждый достает из кармана какую-то бумажку, скручивает ее в трубочку и запихивает в бутылку. Василий загоняет в горлышко пробку и заворачивает бутылку в тряпку. Несколько секунд стоит неподвижно. Застывают в молчании и остальные.
Наконец Василий подходит к высокой ели и опускается на колени. То же самое повторяют и другие. Некоторое время
Вот так пьянка!
Первым желанием было броситься к тому месту, где они только что стояли, и отыскать загадочную бутылку. Заглянуть, что в ней. Но стоило всем уйти, как Аниська забыла и то место, где это происходило, и то дерево, под которым колдовал Василий. Одна на другую похожие, словно сестры, вытянулись молодые ели вокруг небольшой поляны. Попробуй узнай, под какой из них спрятана бутылка?
Вызов в управу
Все перепуталось в жизни, словно в метель в поле. Дорог много, а какая из них главная, единственная? Хорошо, когда рядом такие проводники, как Григорий, его друзья из Освеи.
Серый жеребец снова появился в Прошках. Но сегодня пан Гудковский даже не зашел в дом к старосте. Вызвав Герасима Фроленка на улицу, он, не слезая с брички и не здороваясь, спросил:
— Где ваш бухгалтер? Этот самый, как его, Лукашонок…
— Бухгалтер? — староста задумался. — Вы бы, господин бургомистр, отдохнули с дороги, чайком побаловались.
— Некогда, не тяни резину. Отвечай быстрей, когда спрашивают.
Лицо старосты стало сосредоточенным. Помедлив секунду, он ответил вопросом на вопрос:
— А зачем вам, господин бургомистр, понадобился специалист бухгалтерского дела? Не для работы ли в волости?
— Бери повыше, — буркнул Гудковский. — А вообще, бес его знает, зачем этого Лукашонка требуют в управу.
Весть о том, что Василия вызывают в управу, быстро распространилась во все концы деревни. Вездесущие мальчишки сообщили о ней и Аниське. Она бросилась через дорогу, к дому напротив. Пробежала мимо растерянной Марии Петровны и, запыхавшись, остановилась возле Василия. Он сидел за столом и ел яблоко…
— За тобой… Полицейский… И бургомистр…
— Ну… — Василий нехотя улыбнулся. Его улыбка тут же погасла. Он бросил через окно недоеденное яблоко и стал застегивать ворот рубашки-косоворотки, словно хотел предстать перед теми, кто за ним приехал, в наилучшем виде.
— Говорят, в самую управу повезут, в Освею, — немного отдышавшись, уточнила Аниська.
— В самую, говоришь? — Василий улыбнулся опять, но теперь улыбка была другой — хитроватой, дерзкой.
Аниська удивилась. Ему бы прятаться, бежать — кто может знать, зачем вызывают новые власти. А он спокоен, даже весел и, по всему видно, готов повиноваться.
Бургомистр встретил его с начальственной ворчливостью:
— Везет же всяким шельмам! Поедешь, как барин, на бричке.
Но, подъезжая к Освее, пан Гудковский высадил своего случайного попутчика. Негоже бургомистру быть в одной компании с человеком неясной репутации, которого бог весть зачем требует начальство.
— Должен явиться к заместителю бургомистра Владимиру Владимировичу Симацкому, — сказал он, не оборачиваясь. — Да не мешкай, а то — смотри!
Мешкать Василий не стал. Сразу же направился к большому деревянному дому на пересечении двух улиц. Хотел войти, но, заметив возле двери группу людей, которые внимательно что-то разглядывали на стене, остановился. Лица у всех были молчаливы и сосредоточены. За их спинами Василий увидел белый листок, приклеенный к стене. Рядом были развешаны другие листки, порядочно пожелтевшие. Василий с интересом стал читать их.
В одном из приказов комендатура требовала от домовладельцев в двухдневный срок сообщить о всех квартирантах, которые приехали к ним после начала войны из других мест. В другом — семьи командиров Краской Армии и коммунистов обязывались пройти перерегистрацию. Причем должны были это сделать в течение суток. За такой же срок все евреи поселка обязаны были изготовить желтые шестиугольные звезды и пришить их к одежде. В четвертом содержался запрет передвижения от сумерек до рассвета.
Содержание приказов разное, а концовка одна: за неисполнение — расстрел!
Интересно, о чем же новый приказ? Протиснувшись ближе к стене, Василий прочел:
«К сведению граждан Освеи!
С завтрашнего дня все мужское трудоспособное население поселка в возрасте от шестнадцати и до шестидесяти лет обязано проходить раз в пять дней перерегистрацию в комендатуре.
Лица, которые нарушат это правило, будут расстреляны.
Немецкая комендатура».
Разговор короткий и предельно откровенный, словно и не приказ даже, а просто сообщение о чем-то незначительном, пустячном.
До Прошек это распоряжение еще не дошло. Жителями деревень оккупанты командуют при помощи старост, а те, видимо, смягчают их прямолинейный тон.
— Сурьезный разговор, — заметил невысокий старик, прочитав приказ.
— Время серьезное, — ответил пожилой мужчина в кепке, — теперь с каждым разговор крутой…
— Даже с собаками, — сказал кто-то сзади.
Мужчина посмотрел назад, пожал плечами.
— Это так, — старик улыбнулся. — Недавно мне попалась витебская газетка «Новый путь». Там напечатано объявление о налогах на собак. Сто рублей с головы…
В это время из управы вышел полицейский, и Василий направился к входу. В длинном коридоре отыскал дверь с табличкой «Заместитель бургомистра» и тихо постучал. В кабинете промолчали. Тогда Василий приоткрыл дверь. Хотел уже было войти, но откуда-то из глубины послышалось:
«— Занят! Занят!
Василий прикрыл дверь, отошел. Он успел заметить в комнате немецкого офицера. Сидя в углу, немец курил и разговаривал с кем-то, отсюда невидимым.
Что делать? Уйти?.. Нет, лучше подождать в коридоре. Проследить, когда выйдет этот офицер.