Сполохи (Часть 3)
Шрифт:
Геронтий бежал прихрамывая, утопая по колено в сыром снегу. Вслед ему летели камни. Его догоняли двое: один - Сидор Хломыга, другой - Гришка Черный с дубиной в ручищах, но уставщику удалось проскочить в сени своей кельи и захлопнуть дверь перед носом преследователей. Зазвенели оконные стекла под градом камней.
Федотка Токарь сбегал в заход и вернулся, неся на длинном черенке ведро, наполненное дерьмом. Подбежав к келье Геронтия, он вывалил содержимое ведра в разбитые окошки сеней. Потом стал кривляться перед дверью, понося последними словами несчастного
Корней осторожно положил книгу на снег, подошел к Федотке, ухватил за ворот и дал по шее крепкого леща. Трудник покатился с крыльца. Свист и гогот смолкли.
– Ну ты, монах, - угрожающе проговорил Хломыга, надвигаясь на Корнея, - ты не замай, а не то знаешь...
– И показал обросший рыжим волосом кулак.
– Худо человеку, егда один остается и весь мир против него, - сказал Корней.
– А ты бы поведал народу, сколько получил за свою шутку. Отвечай, Сидор, какими деньгами платил тебе поп Леонтий!
– Иди ты к черту, монах, - угрюмо проговорил Хломыга, однако отступил на шаг.
– В судьи записался, - продолжал наступать на него Корней, - но кто ты такой, чтоб судить?
– Уйди от греха, монах...
– бормотал Сидор, но было видно, что пыл у него пропал.
Слуги и трудники окружили их кольцом.
– Не вам судить священников, миряне, - звонко сказал Корней, уймитесь господа ради. Вы осквернили храм божий и жилище инока...
– Да что мы его слушаем, - раздался сиплый голос Федотки, - он с Геронтием заедино. Он супротив отца Ильи шел!
– То верно!
– Приспешник Никонов, душу твою!
Корней поднял руку, хотел сказать, что... В этот миг чем-то тяжелым ударило в висок, и все померкло перед глазами...
Толпа отхлынула, оставив лежать посреди двора недвижное тело монаха.
"...А Геронтия, уставщика монастырского, оправдать и признать невиновным, ибо сказил службу Игнашка-пономарь по своей дурной прихоти. Сей приговор вычесть перед всем собором, при братии и при мирских людях, чтоб отнюдь подобному дурну потачки не давали. И от кого какой мятеж учинится, велеть посадить их в тюрьму до нашего указу, ибо по государеву указу велено в обители ведать нам, а не Сидору Хломыге со товарыщи... А Сидора Хломыгу, Гришку Черного, Федотку, по прозвищу Токарь, да Игнашку-пономаря смирить монастырским жестоким смирением, чтоб такого мятежу боле не было и другим людям к мятежникам приставать было бы неповадно. И быть во всем по-прежнему тихо и немятежно..."
Келарь Савватий Абрютин прочитал приговор и кивнул кудлатой головой. Монастырские палачи сдернули с Сидора Хломыги рубаху, бросили его на "козла", прикрутили ремнями руки и ноги. То же самое сделали с Гришкой Черным, Игнашкой-пономарем и Федоткой Токарем.
– Давай!
– Абрютин махнул пухлой ладонью. Засвистали батоги, зачмокали по голым спинам мятежников. По-заячьи завизжал Игнашка-пономарь.
– Замолчь, гад!
– проговорил сквозь зубы Хломыга.
Падал тихий снежок, капала в пушистый
Сильно заболела голова. Придерживая пальцами сползавшую повязку, Корней отвернулся от жуткого зрелища и побрел прочь. Ему повезло: если бы камень попал чуть повыше, то унесли бы его не в больничную палату, а прямо на жальник12. Не зря предупреждал отец Никанор: мало того, что едва не убили, теперь всяк косится, поминая старое. Черт с ними! По крайней мере больше никто не лезет в душу, не набивается в приятели...
– Эй, брат, - перед Корнеем появился нагловатый Иринарх Торбеев, владыка велит тотчас быть к нему.
"Брат, - усмехнулся про себя Корней, - даже этот сопляк по имени назвать не желает".
В келье архимандрита - только настоятель и Геронтий. При виде Корнея уставщик улыбнулся и сказал:
– Владыка, вот единственный человек, который вступился за твоего верного слугу, хотя и сам пострадал от мятежников.
Отец Варфоломей сумрачно глянул на чернеца.
– Знаю, знаю... Ну что, брат Корней, все еще сердишься на меня?
В келье было жарко, и Корней, внезапно почувствовав себя плохо сказывалась потеря крови, - прислонился спиной к дверному косяку.
– За Терентия благодарю тебя, - сказал настоятель.
– Мятежники решили, что ты убит, и оставили тебя в покое. Да спаси тя бог, и давай кончим нашу недомолвь. Ведь я не сделал тебе ничего дурного, а ты на меня злобишься.
Корней с досадой поморщился.
– Да, да, Корней, не надо. Забудем старое. Хочешь, в собор введу?
Монах насторожился: хорошо были известны ему повадки архимандрита Варфоломея - попусту ничего не делал настоятель.
Отец Варфоломей выбрался из кресла, шагнул к чернецу, положил на плечо руку. Корней явственно ощутил противный запах перегара.
– Хочешь в собор?.. Вижу, хочется до смерти. Аль в приказчики желаешь? Завтра же укажу выставить твоего дружка Феофана из Колежмы, тебя пошлю. Ведь вы, кажется, друзья?
– А выкуп?
– спросил сквозь зубы Корней.
– Какой выкуп?
– удивился настоятель.
– Кого я тебе продать должен за милость твою?
Настоятель рассмеялся, но глаза под воспаленными веками оставались настороженными.
– Зачем же так, брат Корней? Я ничего не требую. Ты вступился за Геронтия, и он просил отблагодарить тебя... Впрочем, должность приказчика почетная должность и - хе-хе!
– прибыльная, и это само собой разумеется за добро платить добром.
Он отошел к окну, долго разглядывал что-то на дворе, потом проговорил:
– Вижу, не веришь ты мне. И верно, не верь, никому не верь. Не пошлю я тебя в усолье и в собор не возьму, - он круто повернулся лицом к монаху, выкатывая глаза, крикнул: - Я сам гордый! Сам!
Обойдя вокруг стола и поправив и без того ровно лежащую скатерть, он сказал тихо, со злобой:
– Убирайся с глаз моих, гордец! Вон!
Когда дверь за Корнеем закрылась, настоятель рухнул в кресло, сгорбился.