Сполохи (Часть 3)
Шрифт:
Оставшись один, отец Никанор осторожно развернул послание, стряхнул в огонь вшей, прятавшихся в складках бумаги, водрузил на нос очки и углубился в чтение. Потрескивали угольки в печи, за стеной слышались мягкие шаги Фатейки Петрова, тикали часы в футляре, похожем на гагачье яйцо. Несколько раз в келью заходил Фатейка, зажег свечу, спрашивал, не надо ли чего, но отец Никанор не слышал его, не отвечал. В сбитом, путаном слоге, так непохожем на четкий и ясный язык протопопа, нить повествования терялась, рвалась, уступая место негодующим выпадам и страстным проповедям, - видно,
"...коли же изволишь ты богу служить, о себе не тужи и за мирскую правду положи душу свою, якоже на Москве супротив опричнины святый Филипп. Против церковного разврату много не рассуждай, иди в огонь. Бог благословит и наше благословение есть с тобою во веки веков. Аминь!.."
– Давно ли, друг мой, призывал ты изменить нравственность, а ныне кроме борьбы выхода не видишь, - прошептал отец Никанор.
– Но рано мне идти в огонь. Рано.
Снова вошел Фатейка, неся охапку дров, бросил их перед топкой Отец Никанор вздрогнул.
– Напугал, бес! Потише не можешь?
– А я уж подумал, не помер ли у меня хозяин.
– Фатейка опустился на колени, полез под кровать, вытащил оттуда мягкие оленьи туфли.
– На-ко, надень, застынут ноги-то.
Отец Никанор уложил послание в шкатулку немецкой работы.
– Ты, Фатейка, поди-ка сейчас в кельи да передай дьякону Силе, братьям Корнею и Феоктисту, что после вечерни буду я молиться в приделе Иоанна Предтечи, в соборе...
Это было привилегией, купленной за деньги, - молиться в приделе собора, когда в том станет нужда. Поднимаясь по крутой лестнице, выложенной в толще стены, отец Никанор услышал внизу какой-то шорох. "Крысы", подумал он и продолжал подъем, осторожно нащупывая носками каждую ступень...
В приделе могильная тишина. Чуть теплится огонек в закопченной лампаде, освещая слабым светом лик мученика. Остальные иконы в тени.
Отец Никанор прислонился к косяку решетчатого узкого окна, сильно потер лоб и стал ждать.
Вскоре появились иноки, молча остановились посреди придела. Отец Никанор заговорил, словно продолжая прерванную беседу:
– Протопоп Аввакум пишет: Никону готовят судилище, однако на Москве вновь смутно, поборники истинной веры отринуты от церкви. Еще не забыт медный бунт, и народ обретается в страхе. Знамя же старой веры упало, и некому его подхватить. И я, человек смертный, подобный всем, потомок первозданного земнородного, скорблю о том. Но наступила пора вступить в борьбу соловецкой обители, вспомнить благодатные деяния архимандрита Ильи и завершить славное дело, иначе беззаконие опустошит землю и злодеяние ниспровергнет престолы сильных.
Бледный долгоносый инок с густыми сивыми бровями, нависшими над глазами, как крыша, сказал:
– А разве сейчас монастырь не стоит твердо в старой вере, ужели станем сомневаться в деянии архимандрита Варфоломея и черного собора?
Цепко ощупывая чернеца взглядом, отец Никанор проговорил:
– В том не приходится сомневаться, но запомните мои слова: пройдет совсем немного времени, и Варфоломей
– Но это нужно доказать, - упрямо молвил монах.
– Неужели мало того, что Варфоломей был поставлен в архимандриты никонианской духовной властью. Дьякон Сила, не он ли велел тебе служить по новым богослужебным книгам?
– Да, было так, - подтвердил дьякон, - но я того не сделал и назвал его еретиком при всех священнослужителях.
– Вот видишь, Феоктист, - мягко произнес отец Никанор, - зря усомнился ты в моих словах.
– Однако что можем сделать мы одни?
– Верно, - поддержал Феоктиста Корней, - без бельцов, без мирян, без крестьянства вотчинного нам не обойтись.
– Наступает пора будоражить людские умы. Возьмите всеоружие - ревность свою, облачитесь в броню - в правду, возложите на себя шлем нелицеприятный суд, поднимите непобедимый щит - святость, и изострит, как меч, свой строгий гнев господь, и мир ополчится с вами против безумцев.
– Значит, будут жертвы, - произнес Корней.
– Будут, - уверенно сказал отец Никанор.
– И нельзя без них обойтись?
– задумчиво проговорил Корней.
– Вспомните, сколь кровавой и жестокой была борьба католиков и гугенотов у франков. А война в Англии? Ведь аглицкие протестанты убили до смерти своего короля Карлуса, потому что тот похотел просить помощи у католиков.
– Если открыто выступить сейчас, - твердо сказал Корней, - то у нас получится то же самое, только головы-то полетят наши.
– У архимандрита много людей, сила окажется на его стороне, - двигая густыми бровями, заявил Феоктист.
Отец Никанор тихо улыбнулся.
– Рано. Рано говорить о том, у кого сил больше. Не время. Наперво не мешайте тем, кто высказывает недовольство настоятелем. Когда охотятся на крупного зверя, вперед выпускают свору собак.
– Это нечестно, - заупрямился Корней, - в открытой борьбе охотник выходит на зверя один с рогатиной.
Отец Никанор укоризненно покачал головой.
– Брат Корней, ах, брат Корней, мне ли не знать твоих тайных помыслов... Ведь тебе скоро предстоит славно потрудиться на благо обители и преумножение ее богатств, а потому не выбирай дорог для достижения цели, ибо все они хороши.
Дьякон Сила, стараясь говорить вполголоса, прохрипел:
– Скоро Варфоломей уезжает в Москву, а я прослышал, что против Геронтия затевается заговор.
– Надо помешать, - решительно заявил Корней.
Отец Никанор пожал плечами.
– Как хотите, дело ваше. Но я не стал бы вмешиваться. До времени должны мы оставаться в тени. Мы поклялись не выдавать наших замыслов ни словом, ни делом.
– Но Терентий нам пригодился бы: весьма грамотный и начитанный муж.
– Ну что же, я не могу благословить на то, чтобы спасать Геронтия, ибо не в состоянии нарушить клятву, но также не в состоянии и наложить запрет. Мы одинаково отвечаем перед богом за свои поступки. Однако мой совет: спасти Геронтия от убийства может лишь один из вас, и ему долгое время придется носить печать никонианина.