Специальный агент высших сил
Шрифт:
— А… а… Апчхи! Совсем расклеился. А как остальные? — Приподнявшись на локтях, я обвожу свою команду внимательным взглядом.
— Все живы, — отвечает Добрыня. — Вот только твой крылатый друг малость того…
— Черт? Что с ним?
— Замерз?
— Как?!
— Вот так. — Добрыня сделал книксен, словно фройляйн, и выпучил глаза.
— Он… он…
Поняв мое беспокойство, богатырь утешающе махнул рукой.
— Его Дон Кихот отогревает. Ничего страшного — нечисть живуча.
— Я, между прочим, тоже замерзла, — заявила Яга, вызывающе задрав кверху крючковатый нос с выдающейся бородавкой. —
Под ее взглядом благородный идальго дернулся. Покрытый ледяной корочкой черт выскользнул из задрожавшей руки и бесшумно зарылся в снег. Лишь рогатая голова, окутанная облаком пара, осталась торчать наружу.
— Спирт есть? — с трудом ворочая замерзшим языком, поинтересовался черт, не оставив сомнения, что с ним будет все хорошо, главное — подержать в тепле, чтобы намерзший лед растаял. Он у нас еще полетает… хотя, скорее всего, не далеко и не высоко.
Повернувшись лицом к морю, я благодарно помахал вслед стремительно удаляющимся дельфинам. За все путешествие, а не за последний участок пути. Зато мы на месте. Вон и замок виднеется. Бросившись к нему, я сумел-таки заставить себя остановиться и не поддаться чувствам, а прислушаться к голосу разума. А он мне советует не соваться сгоряча к вражеской крепости, а подобраться незаметно и сперва разведать, что да как. Кто знает, с чем нам там придется столкнуться?
Раздавшийся совсем рядом волчий вой показал, что, возможно, с опасностью нам придется столкнуться значительно раньше.
Отступление одиннадцатое
В СНЕЖНОМ ПЛЕНУ
Свет мой солнышко, скажи, да всю правду доложи…
Кажется, что эта ночь будет длиться вечно… хотя на самом-то деле солнцеликий Ярило уже выглянул из-за горизонта, поводя по сторонам сонными глазами и ворча на Утреннюю Зорьку, которая растолкала его в такую рань. На дворе зима, можно и подольше в постельке поваляться. Но острова Буяна ясный взор Ярила не коснулся, принесенная ночным ураганом непогода скрыла его от глаз не только людских, но и сил небесных, а до спутников слежения человечеству еще галилеить и галилеить.
— Пантелей! — Мамбуня Агагука проснулся от того, что зверски замерз.
Раскатистое эхо метнулось к потолку тронной залы, создавая впечатление отсутствия крыши. Раньше оно, эхо, жило в ущелье и до сих пор не избавилось от старой привычки делать все с размахом. В стремительном полете оно врезалось в продольную потолочную балку. Вниз посыпалась лохматыми клочьями пыль.
— Пантелей!
Но горбун либо не слышит, либо не желает покидать нагретой постели.
«Проклятые русские зимы, как часто повторяет Отто… и я начинаю понимать его», — злобно подумал Мамбуня Агагука. Он проснулся в мерзком настроении, горя желанием сорвать на ком-нибудь свою злость. Мало того что он не выспался, — да и как вообще можно спать на этих пуховых перинах? — так еще и от свиста наглого ветра, бесцеремонно разгуливающего по его дворцу вдоль и поперек, разболелась голова. Камины давно прогорели, не оставив
Поняв, что горбуна не дождаться, Агагука решил пойти и самолично разбудить его пинками под ленивый зад. Несколько приободренный этой мыслью, божок попытался встать с постели и едва не закричал от впившихся в голые пятки ледяных иголок. Прыгая словно в ритуальном танце, Агагука рванул к выходу, ориентируясь по бледному свету Алатырь-камня.
Бум!
Торпедированная пальма закачалась, роняя на севшего на зад Мамбуню листья и плоды.
— Ни днем, ни ночью покоя нет, — проворчал недовольный голос сверху.
Но Мамбуне было не до него — опустившись на каменные плиты голым задом, он понял, что лучше по ним все же идти.
— Вау-у-у!
Начальное ускорение прыжка, зафиксируй его кто-либо, повергло бы в ступор ученых, считающих, что человек способен летать лишь на подручных средствах, а уж о том, чтобы выйти на околоземную орбиту… это все равно как сказку сделать былью. Агагука на орбиту не вышел — помешал крепкий потолок, от которого он отлетел под значительным углом, словно бильярдный шар от стенки стола. Со смачным звуком и невнятной руганью.
Приземлился Мамбуня едва ли не с большей скоростью, чем стартовал, и не совсем на пол. Рикошетом его бросило на стену, в которую он врезался все той же многострадальной головой. Из глаз брызнули искры, попавшие на благоприятную почву, что сделало возможным осуществление весьма известного тезиса марксизма-ленинизма. От искр, попавших на сухие дрова, разгорелось пламя. Не сразу, но постепенно от занявшейся былинки огонек перескочил на размочаленную ударом тупого колуна веточку, затем на следующую…
Ледяной пол весьма быстро привел в чувство оглушенного божка, который, стеная и тряся головой, попытался встать. Его руки нащупали гладкую поверхность, уходящую вертикально вверх, и Агагука, скользя по ней пальцами и щекой, встал на колени.
Костер медленно, но целеустремленно разгорается. Его багровые отблески высвечивают уже не только сложенные крест-накрест поленья, но и прижавшегося к цилиндрической стеклянной трубе Агагуку.
— Раз, два… — Божество, уткнувшись лбом в отчего-то теплую поверхность, закрывает глаза и считает до десяти. Не потому, что этого короткого срока ему хватило, чтобы зрение вернулось в норму и убрались противные тараканы, разбежавшиеся по мозгу от удара, просто он не умеет считать дальше.
— …девять, десять. — Глаза Агагуки медленно открываются, и тут очередной вопль, который уставшее эхо просто-напросто игнорирует, срывается с его губ.
С той стороны на него смотрит чье-то ужасное лицо. Надув щеки, так что не видно ни глаз, ни носа, незнакомец агрессивно трясет ими.
— К-кто ты? — пораженно спрашивает Агагука, отпрянув.
Щеки подпрыгивают вверх-вниз и стремительно плывут в сторону. Перед взором Мамбуни мелькает оголенное бедро, а потом откуда-то сверху стремительно опускается ярко накрашенное лицо танцовщицы. Сложив губы бантиком, она посылает воздушный поцелуй и, подмигнув, вновь поворачивается своей самой выгодной частью к зрителю, в роли которого невольно оказался Мамбуня.