Союз обворованных
Шрифт:
С полудня ему удалось в соответствии с уставом удрать на отдых, и потому, когда он явился, как положено, в 16.45, сдающий дежурство капитан Чурилин совершенно огорошил его неожиданной новостью:
— В КПЗ находятся двое, задержанные за видеосъемки в неположенном месте, жители Чураева Колесников и Иващенко, кои выдают себя за мужа и жену…
— Чего-чего?!
— Да не-ет, Иващенко — баба. Зовут Анна Георгиевна.
— Ну, Григорий Иванович, ты уж как-то понятней формулируй, — перевел дух Роланд Федорович.
И то — чувство юмора у Чурилина было необъезженное и брыкливое, хотя службе в общем и целом не мешало.
— И в каком-таком неположенном
Был в Дальнокутске такой заводик, «Сельхозмаш», который выпускал дисковые бороны, а параллельно с ними (и вдесятеро больше по валу) — что-то там по заказу Министерства обороны. Как любили шутить местные жители, «сноповязалки с укороченным взлетом и посадкой» (отсюда и бытующее в народе ласковое прозвание завода «Сноповяз»). Однако продукция эта представляла собой всего лишь комплектующие изделия, основная сборка велась на другом заводе, нынче оказавшемся за пределами независимой державы, и секретность на «Сноповязе» соблюдалась только по инерции. Как статья о валютных операциях в уголовном кодексе — чтоб применять по назначению вышестоящего врача.
— Не-е… Снимали они макулатурную стройку века и новый Рокфеллер-штадт на Ветряках.
Ветряками называлась окраина Дальнего Кута, расположенная на холме, где в давние времена действительно стояли ветряные мельницы, — ну чисто тебе Голландия, только с подсолнухами вместо тюльпанов. Последние годы облюбовали это место «новые куркули» — было оно чистое, ветерком продутое, в отличие от основной части городка, раскинувшейся на низком левом берегу реки Суслы, рядом с заросшей тростниками сырой поймой. До Ветряков комары не долетали, хотя весь город буквально терроризировали. Правда, самых зловредных анофелесов, от которых бывает малярия, вывели в тридцатые годы парижской зеленью. Жители же поселка на Ветряках спасались от капризов природы и других жизненных невзгод зеленью американской.
— Ты гляди, — покачал головой Цимбалюк, — совсем оборзели! И кто ж их на такие ответственные объекты натравил?
— А кто ж — борец за справедливость Леня Скуратов.
— А-а, наш майор-губернатор! Вот послал Господь зверя блоху — до смерти не заест, а спать не даст… И что, он тоже в КПЗ?
— Ну нет, на воле. В персональной хате. Пока водил видеосъемщиков по наисекретнейшим объектам, а также по морозу, поддерживал жизненный тонус лечебным бальзамом из лучших селекционных сортов сахарной свеклы, переутомился на фронтах предвыборной борьбы и теперь пользуется кандидатской неприкосновенностью, аж до Собора Дальнокутской Богоматери храп идет.
Чурилин имел в виду храм Богородицы Скорбящей, уже шесть лет как конвертированный обратно из спортивного зала и понемножку восстанавливающий былую красу, хоть не самым успешным образом — нашкодили в росписи богомазы-авангардисты из местного андерграунда. Кстати сказать, все эти новомодные словечки от Григория Ивановича и шли, любил он заковыристые обороты, дома держал в красном углу рядом с уголовным и уголовно-процессуальным кодексами словарь иностранных слов, энциклопедический словарь и свое личное к ним дополнение в толстом «Ежедневнике» с зеленой обложкой под крокодиловую кожу.
— А эти, съемщики, чего говорят?
— Мне не доложено. Арест произвел сержант Завирюха, допрос вел господин лейтенант старшой Шило, подарочек Божий (Чурилин намекал на имя старшего лейтенанта — звали того Богданом, что, оказывается, означает «Богом данный»), с посильной помощью лейтенанта Говенюки…
— Каменюки, Григорий
— …а отчитывалося это Шило перед начальником райотдела лично…
Богдан Семенович Шило был парень-гвоздь, который, как говорит народная мудрость, без молотка в сами знаете куда лезет, и сумел за короткий срок стать правой рукой начальника райотдела майора Глущенко.
Цимбалюк обдумал — и насторожился:
— Так где Ветряки, а где Завирюхин пост?! Или его специально послали на задержание?
— Никак нет, гражданин начальник, в книге задержаний указано, что правоохранительное действие произведено на посту ГАИ.
— Что-то у вас, Григорий Иванович, нестыковочка получается: снимали стройку и Ветряки, а задержали на посту ГАИ…
Объяснений ни Цимбалюку, ни Чурилину не требовалось. Если известно, что приезжие орудовали своими камерами в разных концах районной столицы, значит, за ними следили. А если арест произвел Завирюха на посту ГАИ и не за проезд на какой-нибудь не тот свет, а за не те съемки, значит, получил приказание. И если допрос вел Шило, начальник над участковыми, а вовсе не работник следственного отдела, то ясно, от кого исходило приказание. Мудрый Чурилин своевременно сообразил в такое дело не вмешиваться. Цимбалюк, положим, тоже был не дурней паровоза, но Глущенкины дела у него уже в печенках сидели, а мохнатая лапа в областном УВД — старый друг Серега Пуляев — позволяла ему иногда преступать пределы благоразумия.
— Слушай, Григорий Иванович, а что там у нас в уставе написано? Не обязан ли я, случаем, поглядеть на задержанных?..
— Обязательно обязан, Роланд Хвэдорович, без того я тебе дежурство не сдам! — категорически заявил Чурилин.
Понятливый он был, а не только языкатый и ехидный, и жена у него такая была — ехидная, шутливая и премудрая. Тощеватая, правда, и с лица не самая вишенка, но очень славная и компанейская баба была Диана Афанасьевна Чурилина.
Цимбалюк прошел по коридору, кивнул в ответ вытянувшемуся сержанту Гребенюку, дежурному по КПЗ, показал пальцем, чтоб открыл решетку, и прошел внутрь.
В женской камере обнаружилась дама (не то девка) молоденькая, чуть за тридцать, маленькая, худенькая и рыжеватая. На лязганье отпираемого замка и шаги в коридоре она было вскинулась, но, углядев форму, тут же ощетинилась и засверкала глазами что твоя электросварка.
— Дежурный по райотделу капитан Цимбалюк, — представился Роланд Федорович. — Жалобы есть?
— Есть! На незаконный арест без санкции прокурора!
— Понятно. А на режим содержания, кормежку, обращение? Не подвергали ли вас истязаниям, физическому воздействию, лишению пищи или сна?
— Сами попробуйте тут поспать!
Положим, пробовал Цимбалюк тут спать, и не раз — самое спокойное место в райотделе, и люди не шастают, и шум не доходит. Но он понял, что имела в виду задержанная.
Впрочем, та, оказывается, сказала ещё не все:
— А моральные истязания у вас не в счет?
— С этим сложнее — кому-то оно моральные истязания, кому-то — как с гуся вода. В инструкции не записано, — прикинулся валенком Цимбалюк.
— Когда нас выпустят?
— Либо по истечении семидесяти двух часов с момента задержания, либо по решению суда, либо по отбытии срока наказания, — автоматически ответил Цимбалюк. Он просто пересказывал своими словами смысл инструкций и статей, не подозревая, что занимается как раз теми самыми моральными истязаниями. К кормежке претензии есть?