Совершенство
Шрифт:
— Есть, — и щелкаю кнопкой багажника.
Оценив мою склонность к шопоголизму новой снисходительной усмешкой, Марк легко забирает у меня пакеты и переносит в багажник Лэнда, пока его водитель уже звонит куда-то, чтобы договориться насчет эвакуатора.
— Спасибо, — чинно благодарю я, от непривычного стеснения растеряв способность к паясничеству и чувство юмора.
Марк отмахивается:
— Не за что.
Он легко захлопывает дверцу багажника Лэнда, заставленного теперь моими покупками.
— Есть за что, — заверяю я и честно признаюсь. — Не знаю, что делала
— Наверное, если бы не приехал я, то приехал бы кто-нибудь другой. Так что это мне повезло больше остальных. И, если хочешь отблагодарить меня за помощь, у тебя есть возможность сделать это прямо сейчас, — заметив неподдельную панику, которая, определенно должна была промелькнуть на моем лице после такой неоднозначной фразы, он смеется и добавляет: — Мы вряд ли сейчас подумали об одном и том же, Милана. Я хотел попросить тебя прогуляться со мной до набережной.
Глава 3. Выбор без выбора
«He used to call me DN
That stood for deadly nightshade
Cause I was filled with poison
But blessed with beauty and rage»
Lana Del Rey — Ultraviolence
(Перевод: Он называл меня БД. Это значило Беладонна, потому что я вся была наполнена ядом, но, тем не менее, одарена красотой и страстью).
О, я даю руку на отсечение, что подумали мы абсолютно одинаково, но Марк специально поставил вопрос таким образом, чтобы смутить меня еще больше, если это вообще возможно. Как умелый манипулятор, коими являются практически все мужчины его типажа, он поставил меня перед «выбором без выбора».
«А ты скажи ему, что пусть сам гуляет отседова, а ты тут тихо-мирно с водителем постоишь?» — продолжает злорадно хихикать рогатый гаденыш на левом плече, воспринимающий мой стресс как повод для очередного неудачного стендапа.
— С февраля в командировке был, прилетел три дня назад и успел соскучиться по этим улицам, — терпеливо объясняет Марк причину собственной просьбы, потому что мои сомнения, кажется написаны огромными яркими буквами у меня на лице, словно лозунги «мир, труд, май» на плакатах первомайских демонстраций.
И я понимаю, что раз выбора все равно нет, смысл тянуть с ответом тоже отсутствует. Неуверенно отвечаю:
— Хорошо.
Оглянувшись напоследок на свою машину, отдаю ключи водителю Марка, а сама выхожу следом за брюнетом в тенистую арку между домами.
— Может, хочешь где-нибудь перекусить? — вежливо интересуется у меня мужчина, а я понимаю, что в его присутствии мне кусок в горло не полезет.
И столь же учтиво отказываюсь:
— Нет, спасибо.
Шумная улица кишит людьми. Давит тысячей чужих голосов и запахов. Я не люблю здесь бывать и предпочитаю передвигаться короткими перебежками от машины до магазинов, где играет приятная музыка в стиле лаунж и дуют прохладой мощные кондиционеры.
Зато Марку, видимо, не впервой бесцельно прогуливаться по Светланской, потому что он, не спрашивая у меня предпочтений в направлении движения, шагает вперед так, словно делал это тысячу раз и следует излюбленному маршруту.
— Когда я был здесь в последний раз, на площади еще ёлка стояла, —
Он кивает на площадь Борцов Революции, где сегодня ёлки, разумеется, нет. Вместо нее реет каменный флаг мемориала этим самым борцам, революционно настроенные матросы, солдаты и рабочие строго взирают на проходящих мимо, а на их фоне одна группа туристов сменяет другую для того, чтобы сделать памятные фото.
«А знаешь, Милашечка, зачем хитрая Лерка к тебе этого красавчика отправила? — многозначительно доносится с левого плеча, а поскольку я не отвечаю, не желая прослыть сумасшедшей, чертенок продолжает: — Да затем, чтобы тебя от своего Никитки отвадить. Она думает, что этот зеленоглазый так тебя пленит, что ты о её женихе и думать забудешь!»
А ведь действительно. Дубинина же зачем-то мне звонила, а потом вдруг внезапно взялась помогать. И у Сахарова очень кстати встреча образовалась. А у Марка этого разве дел других нет, кроме как меня из неприятностей вызволять и по центру города выгуливать?
С этой минуты брюнет, и без того обреченный терпеть сплошной негатив, начинает нравиться мне еще меньше. Зато злость легко пересиливает интуитивный страх, который я испытываю перед ним с момента нашей встречи.
— Так любишь центр? — с нескрываемым скепсисом интересуюсь я, потому что не понимаю, как можно любить этот кишащий туристами улей.
Брусчатка под ногами заплевана, урны полные, стекло на остановке частично отбито.
— Люблю, — пожав плечами кивает Марк. — Я вырос в районе Эгершельда, поэтому центр знаю, как свои пять пальцев. С ним связано много хороших воспоминаний. И, где бы я ни был, мне всегда хочется сюда возвращаться.
— Знаешь, я тоже выросла в центре, — нехотя вспоминаю я. — Но любви с ним так и не случилось. Хотя в детстве тоже обошла его вдоль и поперек. Пока родители не разошлись, мы жили в «Серой лошади».
— А когда разошлись?
— А когда разошлись — не жили, — хмуро отвечаю я, не желая продолжать разговор о собственной семье, хотя зачем-то сама его начала.
«Если ты хочешь ему не понравиться во время этой прогулки, ты движешься в верном направлении, Милашечка», — как ни в чем ни бывало комментирует моё поведение советчик с левого плеча.
И я понимаю, что действительно не хочу понравиться Марку. Дойду с ним вынужденно до набережной, отплатив за помощь, раз уж он просит, но, надеюсь, что больше мы никогда не встретимся.
Но мой спутник, словно не замечая моего нежелания общаться, невозмутимо шагает вперед, а людская толпа невольно расступается перед ним. Так, наверное, атомный ледокол продвигается по арктическим льдам, прокладывая себе дорогу. Уверенно и неуклонно.
На пути возникает подземный пешеходный переход, и мы спускаемся по ступенькам в пахнущую сыростью полутьму. По обеим сторонам лестницы выстроились продавцы никому не нужных сувениров и бабульки в потрепанных панамках с разномастными цветами. В их же ряды затесалась попрошайка цыганистого вида с пестрым кульком в руках.