Сон льва
Шрифт:
Вечером Гала с Максимом бродят по Риму допоздна, словно город принадлежит им одним. Как всегда, им достаточно друг друга. Довольные и разомлевшие, они лежат на Пьяцца Навона. Гала хочет намочить грудь и шею водой из фонтана у ног Мавра, [108] и вдруг замечает, что на них пристально смотрит какой-то парень. Набрав в ладони воды, она брызгается в него, чтобы прогнать, но лишь стимулирует его включиться в игру. Словно это напоминает ему шалости из его детства, он подбегает к ней, крича, что теперь хочет обрызгать ее. Гала с Максимом щедро принимают его в свою компанию. Они сочувствуют его одиночеству в городе, переполненном любовью. Парень сует руки в фонтан, но передумывает. Так и остается стоять, в нерешительности, а
108
Фонтан Мавра на площади Пьяцца Навона.
— Раньше я хоть иногда знала об отъездах и приездах, но сейчас каждый сам по себе.
С этими словами Джеппи будит их на следующее утро. Распахивает окна, стаскивает одеяла, так что по их телам пробегают волны холода, собирает одежду с пола и запихивает ее в сумку.
— Поездка для вас, как я и предсказывала, но чтобы именно в рождественское утро! Я говорю: благословенны те, у кого есть совесть, а остальные сами знают, что почем, но факт остается фактом — вас ждет господин в машине с шофером. Он попросил у меня попробовать кусочек моего панфорте. [109] И я угостила его. Почему бы и нет? Почему бы и нет, черт возьми, если я люблю, когда люди наслаждаются, а свой панфорте я делаю по рецепту монахинь из Базиликаты, [110] а они-то знают толк в этих вещах, так что сама я его даже и не попробую. Там на улице господин барон, он пришел к вам.
109
Панфорте — пирог панфорте ди еиена (panforte di sienna, итал… буквально «твердый хлеб») — традиционный тосканский рождественский пирог с цукатами и орехами.
110
Базиликата — административный регион в Италии.
Джеппи застегивает сумку и ставит ее на постель. Максим садится на кровати, чувствуя ужасную головную боль.
— Только вот еще что, синьора, синьор, — говорит консьержка неожиданно заискивающим голосом, — в связи со сдачей вашей комнаты… ну, скажем, третьим лицам: сколько вы будете отсутствовать?
— Мы не собираемся никуда уезжать.
— Но вы уедете. Все уезжают. Как же иначе?
La Bimba Atomica бросает взгляд на бесстыжие юные тела и на мгновенье, полное ностальгии, видит себя лежащей между ними.
— Ну ладно, — Джеппи берет себя в руки и выходит. — Тогда я рассчитываю на ваше отсутствие в течение этого Святого дня. Я скажу его светлости, что вы проснулись.
Buon Natale.
Мягкая улыбка Сангалло, ожидающего их на скамейке в саду, как бальзам для глаз, которые сейчас не могут выносить яркий дневной свет.
— Я подумал, что заберу моих детей на прогулку. Речь идет о чем-то совершенно необычном. Такое бывает только раз в жизни.
Сангалло представляется Гале. Он не рассчитывал на нее, но не показывает виду. Согнувшись всем своим огромным телом, он целует ей руку. Затем берет руку Максима и после минутного колебания между неловкостью и шармом, между дерзостью и манерностью тоже целует. И, наконец, с извиняющимся взглядом Чарли Чаплина пожимает плечами и целует уже собственные руки, потому что не хочет, чтобы они себя чувствовали обделенными.
По дороге к машине Гала берет Сангалло под руку и прислоняется к нему, сразу почувствовав доверие.
— Вперед, во имя науки!
Они выезжают за город и выбирают автостраду, ведущую на юг. Когда они подъезжают к Кастель-Гандольфо, [111] Сангалло наконец понимает, что его гостей мучает похмелье, потому они рассматривают солнечный ландшафт сквозь ресницы.
— Негоже смотреть на чудеса древних взглядом, замутненным
111
Кастель-Гандольфо (итал. Castel Gandolfo) — итальянский город в административном регионе Лацио, в провинции Рима.
В лесах, окружающих озеро Альбано, Сангалло выходит из машины. Принюхиваясь, словно пес, ищущий след, он пробирается сквозь кусты. Вырывает какое — то растение из земли вместе с корнем. Дает попробовать — сначала Гале, потом Максиму: ощущение мяты с кисловато-горьким привкусом, как от аспирина. Другое растение он мелко растирает между большим и средним пальцами. Белым соком мажет обоим виски — сначала одному, потом другому. Почти сразу же у них расслабляются мышцы шеи, и слабеет пульсация в висках. В ближайшей ферме Сангалло просит хозяйку приготовить им омлет с ветчиной и порчини, [112] которые они едят прямо за кухонным столом. Сангалло, сияя, наливает им свежего козьего молока из кувшина.
112
Порчини — грибы, растущие в хвойных лесах Европы, в каштановых рощах или на морском побережье.
— Праздновать и видеть мир, — вздыхает Сангалло, — пью за ваш юный возраст! Ах, ваши возможности мне кажутся безграничными.
— А у вас было не так? — спрашивает Максим.
— Время было не то.
— Но вы же были богаты.
Пожилой режиссер созерцает пасущихся козочек на лужайке.
— Мне бы не разрешила моя мать. Она не дала бы мне свободу. Перестала бы давать мне деньги. Мне, мне бы в такой ситуации… мне бы просто не дали ни цента даже на хлеб насущный.
Невысказанный вопрос повис в воздухе, но Сангалло — слишком воспитанный человек, чтобы его задать.
— Мы кое-что заработали, — объясняет Гала, — но эти деньги уже промотали. И теперь иногда подрабатываем.
— Зато мы снимаем комнату почти бесплатно.
— И даже в этом случае Рим — дорогой город, — говорит виконт.
— Благодаря нашему пособию, — Максим смеется, — Голландское государство — более щедрая мать, чем графиня Сангалло.
— Государственное пособие? Значит, государство оплачивает ваше пребывание в Риме?
Ну да, — отвечает Максим.
И пытается как можно понятней объяснить работу социальной системы в своей стране. У него плохо получается. Что такое «пособие для безработных» — Сангалло ясно; конечно, правительство не бросит потерпевших крушение потрошителей селедки или застрявших в Эдеме фермеров на произвол судьбы — но величину пособия он дважды слышит неправильно. Также и легкость, с которой можно впустить в порт этот корабль с золотом, вызывает у него разные вопросы. Особенно Сангалло недоумевает от того, что для признания безработным не нужно предварительно трудиться, а можно сразу, как Максим и Гала, окончив университет, получать компенсацию.
— Или мать, не очень беспокоящаяся о своем потомстве, — возражает Сангалло.
— Она подкидывает им деньжат и отворачивается, радуясь, что снова ненадолго освободилась от проблем.
Но постепенно Сангалло проникается естественностью, с которой эти дети считают себя вправе иметь что — то, для чего они еще ничего не сделали, не делают и не будут делать. Как только это происходит, изумление на его лице уступает место все возрастающему восхищению; и после первой осторожной улыбки, переводя взгляд с одного на другого, — не дурачат ли его — Сангалло начинает хохотать.
— Государственное пособие для того, чтобы ничего не делать? Блестяще!
Хлопает себя по коленям.
— Только в Голландии может быть такое, ха-ха-ха!
Из-за осла с завернутыми рукавами выходит хозяйка посмотреть, из-за чего такое веселье, не из-за ее ли еды.
— Нет, что ты, женщина, — кричит Сангалло, — мне просто сейчас только что рассказали один трюк — потрясающую шутку. Жаль, что ты пропустила. Это невозможно пересказать. Только в Голландии такое может быть, только там, на Крайнем Севере. Что можно ожидать от народа, поселившегося на болотах?