Сон льва
Шрифт:
Филиппо? Почему мы всегда так спешим?
— Потому что за нами гонится время. Это же Рим. Не спать! «Сегодня» промчится, не успев стать «вчера». Разве ты не видишь, как кувыркаются века, словно дети, оставленные в кондитерской и перебрасывающиеся тортами? Нет, если ты хотел осматривать Рим медленно, шаг за шагом, надо было приезжать раньше. А так — я делаю, что могу. Беру тебя с собой. Показываю то, что для меня важно. Если здесь тебя интересует что-то еще, ты можешь вернуться сюда сам. Потом. Один. Но я в любом случае спас то, что можно было спасти.
Смотритель открывает для них дверь в длинный узкий коридор, ведущий в темное непонятное помещение. Священная тишина музея
Только сейчас Максим замечает на стенах какие-то складки. Это тяжелые отрезы ткани, как в палатке цирка. Маленькое помещение, где они находятся, оказывается частью большого зала. Тут и там виднеются строительные леса — помост, служащий основанием для высокой вертикальной конструкции. Вдали, на головокружительной высоте — деревянные перекладины. Максим слышит жужжание голосов сотен посетителей, прямо за полотнищем. В то же время он узнает яркий розовый и нежно-зеленый цвета изображения, уголок которого виден между настилами лесов и маленьким строительным лифтом. Максим отодвигает ткань в сторону, медленно, как занавес в театре. Проходит и обнаруживает себя посередине Сикстинской капеллы, прямо под Богом, который мощным движением отделяет день от ночи.
Мимо проходят туристы, а Максим вбирает в себя цвета фресок. Глубокие и мрачные, хоть и теплые, — по одну сторону лесов; свежие и жизнерадостные — по другую, где благодаря реставрационному проекту японского телевидения шедевр уже очищен от сажи и грязи.
Вокруг — свод с фигурами обнаженных мужчин и женщин. У них роскошные тела, и молодые, и старые, они излучают утешение. Все они напоминают одно большое нагое тело, которое словно жаждет обнять Максима. По обеим сторонам нагие фигуры склоняются к нему, будто хотят взять его на руки и покачать. Само сладострастие, полнокровные, свободные, как дети, мускулистые, как юноши, и мягкие, как пергамент. Они плачут, бегут, отшатываются, вдруг сжимаются или изгибают свой торс подобно человеку-змее. Бесстыжие. Да, это самое главное. Отсутствие стыдливости.
У Максима закружилась голова. Изображения растворяются, а потом возвращаются еще более яркими. Возможно, он слишком долго смотрит вверх, от этого у него нарушается кровоснабжение мозга. Как бы то ни было, у него легкое головокружение, но это так приятно, что он смотрит и смотрит, не отрываясь. Его взгляд скользит слева направо по узким бедрам, полным бюстам, мускулистым ягодицам, широким ляжкам. Люди протягивают друг к другу руки, но не прикасаются. Максим крутится и крутится, чтобы рассмотреть их со всех сторон. Кружится как волчок, под небом, полным вожделении. Без тени стыда. Внезапно всю фреску заливает поток света.
«Как будто в этих телах начинает светиться душа», — думает Максим и резко останавливается, а пространство продолжает вращаться. На секунду ему кажется, что его вот-вот поднимет и засосет в эту роспись.
Обеденный перерыв закончился.
Они освещают купол, как для реставраторов, так и для камер, запечатлевающих процесс реставрации, чтобы отчитаться перед спонсорами, словно это телевизионное шоу. Рабочие снова забираются на леса, ловкие, как акробаты на трапеции.
— Солянка из обнаженных тел! — говорит Сангалло, подошедший к Максиму.
Японцы взмывают на лифте вверх вдоль лесов.
— Грешные, мирские и безобразные, как считал Папа Адриан Шестой. Хотел приказать их сколоть. Чего еще можно ожидать от северянина?
Сангалло хочет идти дальше, но Максим не может просто так уйти от поразившего его изображения.
— Давай-ка побыстрее, — говорит Сангалло. — Ты нуждаешься в передышке. Надо чуть-чуть тебя побаловать.
— Ну, еще немного.
— Зачем пытаться увидеть все за один раз, если можно потом вернуться и посмотреть часть крупным планом?
— Крупным?
— Очень-очень крупным. Я стар, говорю я Пьетранджели, такая возможность выпадает раз в несколько веков. Карло — мой друг, генеральный директор папской службы по охране памятников. Если бы сегодня как на грех не пришла делегация инспекторов, мы бы уже побывали наверху. Ничего страшного, в следующий раз.
Максим представляет себе, каково это будет стоять лицом к лицу с фигурами кисти Микеланджело, и сразу же вспоминает о Гале.
— Я обязательно возьму с собой Галу, — говорит он вслух. — Я познакомлю вас.
— Кто?
— Гала, моя девушка! Можно она поднимется вместе с нами?
— Пьетранджели ничего не обещал. Мне позвонят, — говорит Сангалло внезапно уставшим голосом.
Оглядывается кругом, словно в один миг весь музей вместе с Максимом ему надоел. Проходит сквозь группу послушников из Зимбабве и спешит к выходу.
Уже не в первый раз Сангалло обрывает разговор, как только речь заходит о Гале. До сих пор это происходило всякий раз так внезапно, что Максим принимался вспоминать, не сказал ли он что-то не то. Только теперь он понял, что упоминание Галы приводит виконта в замешательство, что уже одно звучание ее имени нарушает их тет-а-тет. Это раздражает Максима, потому что не соответствует тому образу Филиппо, который у него сложился: от человека щедрого, вольного духа, знакомого с великими художниками, ожидаешь, что он выше ревности, свойственной обывателям. Но именно Сангалло, искрометный и шикарный, изысканный и предусмотрительный, подчиняющий себе жизнь, здесь словно провел границу. Словно он хочет быть для Максима единственным кинообъективом, через который Максим должен видеть Рим.
Для Максима же открытие Рима принадлежит ему пополам с Галой.
В этом суть всего их итальянского путешествия. Оно для них двоих. Оба раза, вернувшись после экскурсий с Сангалло, Максим сразу же отправлялся гулять вместе с Галой. Они вместе бродили по городу до полуночи, и Максим знакомил Галу с бесчисленными таинственными переулками и забытыми источниками, которые показал ему Сангалло. Где помнил, он рассказывал те же истории и с той же экспрессией, как Сангалло, желая поразить Галу теми же впечатлениями, которые поразили его самого. Даже если они весь день гуляли по городу поодиночке, все равно Максиму каждый вечер казалось, что все эти часы они были вместе. Когда он чем-то наслаждался, то представлял себе ее реакцию — ее изумленно смеющееся лицо с курносым носиком, как она щиплет его за руку от восторга, как они вместе подыскивают слова, чтобы выразить свои ощущения — само собой, Максим считал, что Гала испытывает то же самое. Именно так. Во всяком случае, он, даже когда был один, чувствовал себя нераздельной частью их обоих.