Сон льва
Шрифт:
Все это я мог бы видеть, если бы, по крайней мере, потрудился встать из-за письменного стола и подойти к окну. Но прошло несколько минут, и я уже забыл о двух голландцах. Кроме того, мне звонит младший служащий «Банко Амброзиано». [125] Сначала он пытается осыпать меня комплиментами, а затем предлагает сказочную сумму за создание рекламного ролика. Да еще для телевидения!
Выживает не сильнейший, а глупейший. Дарвин ошибался, в этом нет сомнений. Только тот, кто заставит себя поверить небылицам, причем целиком и полностью, имеет некоторый шанс одержать победу над жизнью.
125
«Банко Амброзиано» — крупнейший в свое время
И теперь открою еще одну тайну: создавать произведения искусства может любой, но значительное искусство возникает только благодаря радикальным решениям. Для этого требуется основательная доля глупости. Без оглядки принимать важные решения, не задумываясь, — тот, кто осмелится на это, тот — мастер. Хотя поэтому он ничуть не в меньшей степени и глупец. Это относится к творчеству, но еще больше к искусству жить.
Оказывается прав не сильнейший, а глупейший. Род человеческий продолжается благодаря самообману.
Гала смотрит Максиму вслед, пока он не входит в салун в глубине территории киностудии, где размещены декорации к вестернам. Не успевают захлопнуться дверцы, а она уже изящно разворачивается на высоких каблуках.
«Снапораз оценил меня, — ликует она. — Я по вкусу Снапоразу. Как он велик. Как монументален. Грубый, это да, без надобности жестокий по отношению к Максиму, но, конечно же, потому, что он точно знает, что ему надо. Какой человек. Какой артист. И на меня заглядывался. Какой остроумный тип, этот Снапораз! Сколько жизни у него в глазах. И какой интеллект. Да, это была настоящая авантюра, но все не напрасно!»
В кафе Гала заказывает двойной экспрессо. Она вальяжно ставит ногу в красной «лодочке» на подножку табурета и опирается локтем на прохладный мрамор стойки.
Для человека, чье будущее только что было перечеркнуто несколькими словами, Максим довольно быстро приходит в себя. Прислушивается к скрипу дверей салуна, захлопнувшихся за ним. Он знал, что за фасадом салуна ничего не будет. Он вошел с улицы и попал на улицу. Это был просто жест, известный по многим фильмам.
Кроме того, по драматизму это хорошо сочеталось с его настроением. Он лишь хотел узнать, каково ему будет. И все же ему было больно убедиться, что и по ту сторону декораций ничего не изменилось. И у него остается гнетущее чувство где-то в области желудка. Конечно, это разочарование, возмущение тем, как с ним обошлись, и главное тот самый человек, на которого он возложил все надежды, но было и еще кое-что. Есть причина, из-за которой поток его слез не прекращается. Даже теперь, когда он уже не дрожит и дыхание восстановилось, на глазах наворачиваются огромные детские слезы. И его это удивляет. Беспокоит. Он немного боится, что это — зависть. Сама мысль о том, что он может завидовать Гале, — пугает, его буквально мутит от нее, и тут его действительно выворачивает. Но нагнувшись над рвотой, впитывающейся в красную землю, он снова чувствует, как в нем пробуждается огромная радость за Галу. Ее заметили. Выбрали. Она, возможно, получит роль, станет звездой, и весь мир увидит то, что Максим знает уже давно: какая она исключительная, не такая, как все. Любовь к Гале возвращается к Максиму, но одновременно начинает клокотать ненависть, которую он направляет на другую крайность человеческой шкалы: на Снапораза, этого возмутительного субъекта, который благодаря двум бесстыдным словам, сказанным в адрес Галы, навсегда упал с пьедестала.
Ярость высушивает слезы Максима. Он выпрямляется. Прищуривается, подобно герою спагетти-вестерна [126] перед «разборкой», и рассматривает сквозь ресницы оборотную сторону декораций. Он видит все очень четко — гвозди в натянутой холстине, перекошенные полки, рваный полиэтилен на окнах. Под клейкой лентой, что удерживает конструкцию крыши, набралась вода. Все с этой стороны — совсем другое. Над одним из прудов, бывшим когда-то Галилейским озером, дерутся из-за куска хлеба чайки.
126
Спагётти-вёстерн — поджанр фильмов-вестернов, родившимся в Италии и особенно популярный в 1960-х и 1970-х годах.
Успокоившись, Максим возвращается. Ему было полезно
Отходняк после стресса. Сегодня вечером у Галы будет приступ, — уверен Максим. Вернувшись домой, он бросает пиццету и бутылку разливного вина, купленные по дороге, на кровать и направляется в ванную за Галиными таблетками. Если она прямо сейчас примет таблетку, то сможет подавить самое страшное, и судороги будут менее сильными.
Коробочка с таблетками лежит рядом с умывальником, но она пуста. Максим находит новую упаковку, лишь основательно порывшись, на дне ее чемодана. В упаковке есть еще три пластины, этого хватит на три недели. Доставая таблетки, он снова замечает непонятную баночку с итальянской надписью.
— Милая, что это? — кричит Максим, выходя из ванной и держа в одной руке ее таблетки и стакан воды, а в другой непонятный пузырек.
— А, это! — смеется Гала.
Невозмутимо забирает баночку у него, слишком наигранно беспечно, чтобы развеять его опасения.
— Я думала, мне понадобится что-нибудь, чтобы не растолстеть тут с этими булками, но они еще ни разу не пригодились.
Гала вытряхивает содержимое баночки на стол, будто Максиму нужны доказательства.
— Глупо. Пустая трата денег. Оливковое масло прекрасно с этим справляется. — Принимает свое каждодневное лекарство. Затем ищет по радио канал со старыми итальянскими хитами, наливает себе вина и танцует по комнате, покачивая бедрами.
Когда приступ начинается, Максиму почти не приходится применять силу, чтобы удержать ее.
«Sei un bravo ragazzo», [127] — поет Джильола Чинкветти.
Максим укачивает Галу, вытирая пену в уголках ее губ.
«Sei diverso da tutti, e per questo ti a-ha-mo». [128]
— Вы и все красивые молодые люди Рима, — говорит Сангалло.
Прошло четыре дня без каких-либо вестей от Снапораза или его сотрудников, но возбуждение от встречи с ним не покидает Галу. Она понимает, что не влюблена, но ощущение триумфа порой трудно отличить от влюбленности. Внутри нее все поет.
127
«Ты хороший парень» (итал.).
128
«Ты не такой, как все, и за это я тебя лю-ю-блю» (итал.).
— Все они ждут ответа из Чинечитты.
Сангалло сидит между Галой и Максимом на скамейке у храма Венеры на Целие, [129] наблюдая заход солнца.
— А ответ не приходит и не придет, тем не менее они один за другим продолжают сидеть в своих комнатушках в ожидании звонка. Они забывают есть, они забывают жить, и в итоге — умирают, так и не сыграв ни одной роли.
Сангалло достает бутылку «Просекко» [130] из старинной сумки, которую таскает за собой целый день, и раздает бокалы, чтобы все чокнулись ровно в тот момент, которого он поджидает. Вдали над старым городом небо становится оранжево-золотым. Свет вспыхивает за облаками над морем, загорается на окраинах и за несколько минут распространяется по всему небосводу, отразившись в Тибре уже багряно-красным.
129
Целий — один из семи римских холмов.
130
«Просекко Венето» (Villa Jolanda Prosecco Frizzante, итал.) — полуигристое вино, изготовленное из одноименного сорта винограда.