Сон льва
Шрифт:
Фиамелла бросает взгляд на их портреты на доске и пожимает плечами.
— И даже если бы он был здесь… Она срывает их фотографии с доски и отдает им, помахивая снимками, как старой, никому не нужной бумагой.
Потом открывает дверь, но не в следующее помещение, а в коридор, откуда они начинали свой путь.
Это была последняя капля. У них есть мечта. И они не упустят ее. Нет смысла оттягивать неизбежное. Гала с Максимом обходят здание, отпихивают в сторону мусорные контейнеры, преграждающие им дорогу, и открывают черный вход в Студию № 5. Рядом висит железная пожарная лестница, покрашенная в черный цвет,
Старая контрольная комната, [119] построенная до возникновения переносных мониторов, операторских кранов и передающих микрофонов, выступает на высоте восемнадцать метров из стены и словно парит в большой пустой студии. Кругом окна занавешены легкими шторами, но с другой стороны низкое зимнее солнце светит прямо в комнату. За окном угадывается силуэт мужчины, который ходит взад-вперед по кабинету. Голова, волосы, походка, прямая спина, усталые плечи: это Снапораз.
119
Контрольная комната — одно из помещений в студии звукозаписи.
Размышления Снапораза прерываются топотом ног по железной лестнице. Он подходит к окну. С щелчком поднимает жалюзи, внезапно выскакивая, как лимон из фруктового автомата.
Снапораз открывает дверь. Он выше, чем они думали. И старше, но взгляд — молодой. Он прищуривается. Маленькие черные брови торчат пучками над глазами, словно он сердится. На самом деле, он — само радушие. Не говоря ни слова, он дает высказаться Гале и Максиму. Рассматривает врученные ему фотографии.
Молодой мужчина.
Молодая женщина.
Снапораз рассматривает их портреты. Разглядывает их самих, сначала сквозь ресницы, затем, открыв глаза и отступив на несколько шагов, — в полный рост. В особенности Галу. Подходит к ней и, хотя изо всех сил старается смотреть ей в глаза, взгляд остается прикованным к ее бюсту — высокому и декольтированному. Когда ее груди приподнимаются в такт дыханию, кажется, словно они приветствуют его.
Было бы невежливо не ответить на это приветствие.
— Ciao, belle poppe! [120]
120
Привет, сиськи! (итал.)
Это первые слова, которые Гала с Максимом слышат от Снапораза. Между ними и следующими повисает большая пауза. В это время он берет Галу за руку и треплет ее по щеке, как маленькую девочку. Гала сияет, но опускает взгляд. Наконец Максим кашляет. Снапораз смотрит на него, похоже, удивленный, что вместе с этим бюстом пришел кто-то еще.
— Забудь, — говорит Снапораз Максиму и снова смотрит в сторону. — Мне ты не подходишь. Ни сейчас, ни потом.
В этом я ошибался. Сейчас как раз мне Максим пригодится. Он будет подобно лампиону перед чайным домиком. В некоторых сценах я ставлю его на передний план, и так формирую для себя образ Галы, которая скрывается за ним. Нравится мне или нет, но он был частью ее.
Двери широко открыты. Что только сюда не залетает! Картины проносятся —
Это фаза снов наяву.
Все думают, что эта стадия требует концентрации, но на самом деле, наоборот — необходимо полное растворение. Спутанность сознания, граничащая с бредом. Необходимо решиться отступить на несколько шагов назад и пустить все на самотек. Тот, кто изо всех сил старается заснуть, всю ночь не смыкает глаз.
В этих размышлениях действуют свои собственные правила. Они герметично закрыты во времени. Так же, как и я сам. Эти образы существуют вне реальности. В них все и ничего. Одно не может существовать без другого, ибо только когда есть ничто, можно вообразить все. Из этой пустоты появляются фигуры, сразу сотнями. Некоторые более плотные, другие — растворяются. Это не имеет значения. Несколько оказываются достаточно сильными и остаются. И ты начинаешь с ними играть, как ребенок с пузырьками оливкового масла в бульоне. Чем больше ты мешаешь, тем большую самостоятельность обретают пузырьки, упорно вылезая на поверхность.
Эта фаза — моя самая любимая. Стадия изобилия, безотчетности и безграничной свободы. Что ни придумаешь, что ни выхватишь из всего, что внезапно открылось, все пока не имеет последствий. Все еще может быть по — другому. Тебя ничто не останавливает, ведь даже самое необычное еще ни к чему не обязывает.
Персонажи пока еще свободны. Их можно заставить делать все, что твоей душе угодно, а также быть чем угодно; ибо хотя ты их знаешь, ты их еще не схватил. Ты вспугиваешь их в своем воображении, как бывает, когда ловишь сачком бабочек. Тебе бы хотелось их поймать, но уж очень нравятся их цвета, когда они пугаются и улетают. Поэтому ты все дальше и дальше оттягиваешь момент их поимки. До тех пор пока не чувствуешь, что они могут вообще исчезнуть, если срочно не принять меры. Надо либо сделать историю своей, либо навсегда от нее отказаться. Поэтому ты их ловишь. Одного за другим.
В кулак. Отделяешь одного от другого и очерчиваешь им границы.
Их крылья хлопают по твоим ладоням.
И вот эта фаза закончилась.
Теперь нужно произвести отбор, хотя бы потому, что этого требует производитель, да и люди ждут-не дождутся на рабочих местах, когда же я начну воплощать свои сны. Это — момент, когда я уже не могу оставаться вне материи, а должен вступить в свой собственный материал. Я все переворачиваю. Рублю. Обозначаю границы. Подправляю. Снова помечаю границы. И опять режу, но еще более решительно. До тех пор, пока история — любая история — не становится моей. Самое дорогое должно погибнуть. И так каждый раз. Пока оно не начинает рассказывать мою историю, ведь все, что я ни снимаю, — лишь рассказывает мне, каждый раз по-новому.
— Забудь.
Одним словом я разделил Галу и Максима. Мгновение, когда я его произнес, было подобно громкому стуку «хлопушки» перед первой картиной первого кинокадра в первый съемочный день. С этим словом сценарная фаза их истории необратимо перешла в реализационную.
Воздух фантазии ворвался в действительность. Два отдельных мира — придуманной истории и ее экранизации — перемешиваются. В это одно-единственное касание я взял на себя ответственность за своих персонажей. И вошел в свою собственную историю. Сон растворился в реальности.