Сон льва
Шрифт:
Но Гала, не смыкая губ, раскусывает ягоду. Сок течет у нее по подбородку. Она пытается его слизнуть, но он уже потек по шее. Максим вытирает капли с ее груди и облизывает руку.
Из служебного входа оперного театра на Пьяцца Джильи [49] выходит толпа людей, спешащих на ланч. Две пожилые дамы останавливаются, увидев Максима.
— Это вы тот молодой человек, что спрашивал у администратора насчет синьора Сангалло? — спрашивает одна из них.
— Да, — отвечает Максим, — но его здесь, кажется, никто не знает.
49
Беньямино Джильи (20.03.1890-30.11.1957) — выдающийся итальянский оперный певец и актер. Пьяцца Б. Джильи — площадь,
— Ах, вкусы так быстро меняются. То модно быть стильным, то стиль выходит из моды. Бог даст, синьор Сангалло вернется этой зимой для возобновления «Милосердия Тита», [50] а потом — кто знает. Все мы стареем. Нынче в театре заправляют молодые люди, вроде вас. Но вы-то хотя бы не забыли маэстро. Он ваш друг?
— Что-то в этом роде.
— Вот его старый адрес. Я записала для вас. И телефонный номер, но не знаю, может быть, он изменился.
Адрес и телефон написаны на обрывке старой выкройки. Максим пытается найти улицу на половинке карты. Женщина берет под руку свою спутницу.
50
«Милосердие Тита» (La clemenza di Tito, итал.) — опера В. А. Моцарта.
— Если увидите его, передайте поцелуй от Эстреллы. Ах, какие раньше были костюмы! Когда я их шила, мне казалось, что материю держат ангелочки!
Максим начинает размышлять, пойти ли ему к старому режиссеру без предупреждения, или сначала позвонить. Максим не видел его уже больше трех лет. На углу площади стоит телефонная будка, но там кто-то долго разговаривает.
Максим надевает Гале туфли и чувствует, как задубела кожа на них. Молодые люди договариваются, что встретятся в шесть часов вечера у пансиона близ вокзала, где переночуют в последний раз. Прощаясь, они снова целуются. Это уже стало ритуалом, но еще не привычкой. Их губы ищут друг друга и ненадолго соприкасаются.
Прежде чем завернуть за угол, Максим машет Гале рукой. И чуть не роняет красный мопед мужчины, который до сих пор разговаривает по телефону-автомату. Тот стискивает зубы, но не оборачивается, пока Максим не скрывается из виду. Мужчина смотрит поверх черных очков на молодую женщину, которая закидывает сумку на плечо и идет по направлению к Форуму. У нее такие высокие каблуки, что она идет, отставив зад.
Гала пообещала себе Рим.
К середине второго курса Максиму с Галой так надоели университетские семинары и дебаты, а о «Бале манекенов» оставались такие приятные воспоминания, что они решили записаться в театральную школу. За день до прослушивания Гала поехала домой, чтобы подготовить родителей. Она сказала Максиму, что, услышав эту новость, ее отец изобразит сердечный приступ, сопровождая его жалобными стенаниями и яростно затягиваясь трубкой, и наконец уйдет, топая ногами, в сад снимать белье с веревки, потому что комедиантам нельзя доверять. Однако Ян Вандемберг не разыграл ни одной из своих обычных сцен. Наоборот, он совершенно растерялся. Он побледнел и лишился сил.
— А взбучки не будет? — неуверенно промолвила Гала.
— Такие решения — много больше, чем мы сами.
Он упал в кресло и долгое время сидел с таким отсутствующим видом, что казалось, вот-вот потеряет сознание.
— Это твоя жизнь. Мы с мамой дали ее тебе. Вмешиваться в нее мы не имеем права.
Затем отец попросил оставить его до обеда одного. К обеду Ян, как ни странно, вышел, так что матери пришлось срочно поставить для него тарелку с прибором, а он старался изо всех сил казаться бодрым, принимать участие в разговоре. После обеда, потягивая коньяк, он попросил Галу прочитать монолог, который она подготовила для прослушивания. Встав у камина, Гала прочитала отрывок из пьесы Федерико Гарсиа Аорки, и, когда она закончила, Ян громко зааплодировал.
— Ты только посмотри! — сказал он жене, — ты родила актрису!
На следующее утро, когда Гала стояла перед экзаменационной комиссией, ей казалось, что она все еще чувствует спиной жар камина. И пока она старалась вызвать в себе затаенную ярость брошенной девушки, которую она должна была изображать, весь огонь гасился воспоминанием о благожелательном взгляде отца, прилагавшего неимоверные усилия, чтобы
Несмотря на то, что решения комиссии надо было ждать две недели, Гала, уже покидая комнату для прослушивания, знала, что ее не примут. Целую ночь они с Максимом пили и ругались, танцевали и плакали, но когда на следующее утро он принес ей в постель теплые круассаны, свежевыжатый апельсиновый сок и «Алказельтцер», она уже откорректировала свои планы. Чтобы в очередной раз не разочаровать отца, она окончит университет, но зато потом, говорила она себе, когда мой счет будет оплачен, жизнь будет полностью принадлежать мне. И эта идея ей понравилась. Отсрочка ее возбуждала. Внезапно свобода стала видна совершенно отчетливо, подобно тому, как свет кажется ярче, чем ты дальше от выхода из туннеля. Придет день, и она будет купаться в ней. Она окончила университет с отличием, и никто из ее профессоров не мог и предположить, что на последних курсах ее поддерживала лишь мысль об ожидавшей ее награде — свободе.
Гала пересекает тени от рынка Траяна. [51] В окна всех древних магазинчиков, расположенных полукруглой галереей, падает дневной свет. Словно ветер времени, обточив белый камень, создал драгоценность, и солнечные лучи, струящиеся со всех сторон, играют с тенью. Гала идет по мрамору и кажется попеременно то призраком — на свету, то темным пятном — в тени. Призрак на свету, пятно в тени. Стук ее каблучков раздается в пустом каменном помещении. Что же такое в той походке, которая так нетороплива, что хочется ее ускорить, хотя никто никогда на это не осмелится? Есть что-то такое в женской томности, что вызывает больше трепета, чем раздражения. Перед ней вечность, а у тебя — лишь суета. Нога за ногу идет Гала вдоль пустых торговых рядов. Как соблазнительно принять ее внутренний покой за самоуверенность.
51
Рынок Траяна — руины торговых зданий на Форуме Траяна в Риме.
— Я не знаю ни одного места, где бы так хорошо ощущалась атмосфера Древнего Рима.
Мужчина, сказавший эти слова, стоит в центре Форума Траяна с закрытыми глазами. Других посетителей Гала здесь еще пока не видела.
— При желании можно представить, как они идут в термы: матери, возвращающиеся отсюда, с рынка, а на руках у них хнычут дети.
Гала улыбается и идет дальше.
— Попробуйте, — настаивает мужчина, — закройте глаза.
Зачем? Я и так могу это представить.
— Тогда вы, должно быть, художница.
Он открывает глаза и смотрит на нее так, будто видит впервые. тг Если, конечно, не колдунья.
Гала делает вид, что не слышит его. За два дня, что они в Риме, этот мужчина — восемьдесят шестой по счету, пытающийся к ней клеиться. В мыслях она репетирует фразы, которые вместе со спряжением глаголов «иметь» и «быть» являются основой любого итальянского самоучителя. Но мужчина и не собирается идти за ней. Он снова закрывает глаза, словно мертвые для него гораздо важнее ее. Гала, конечно, рада, что ей не придется его отшивать. Но на секунду — она даже не успевает это осознать — ее желудок сводит при мысли о том, что она допустила какую-то оплошность. Что она не понравилась ему. Однако ее внимание мгновенно снова переключается на мозаичный пол.
Выходя из здания Рынка, поглощенная картой, она с кем-то сталкивается. Тот же мужчина. Он спрашивает, куда ей надо, и предлагает подвезти.
Б то же самое время Максим звонит в дверь дома близ парка Вилла Ада. [52] Сангалло на миг задумывается, когда гость называет свое имя по домофону. Честно говоря, виконт пустил его наверх, не имея понятия, кто бы это мог быть, но как только из лифта выходит Максим, Сангалло словно опять видит его на подмостках амстердамского театра «Схаубюрх» в своей «Ариадне» — длинные развевающиеся волосы, юношеское тело в обтягивающей тафте, рука на позолоченном кинжале, висящем у бедра, и несколько метров шелкового крепа, купленного по безумной цене в Нанкине, лишь ради того, чтобы обвить им плечи Максима.
52
Вилла Ада — самый большой ландшафтный парк Рима.