Солнце на красном
Шрифт:
— А если бы ты оказался на месте Пина, что бы ты сделал?
— Ну, я бы его всё-таки вытащил! Он маленький, слабый, мог утонуть! А я научился плавать. И ты мне всё время говоришь, что у вас люди живут не так, как в Иттане, у вас можно самим всё решать и делать, что хочешь!
— Разреши мне заглянуть в твоё сознание! — прошу я. — Тея попросила меня о помощи. Но я должна быть уверена, что отстаиваю правду и не совершаю ошибку!
— Хорошо, я понимаю, — соглашается Тар.
Я убеждаюсь в том, что он был честным со мной, и несусь со всех ног к ближайшей стоянке флаеров.
Тея, обычно такая спокойная и излучающая уверенность, выглядит
— Я больше не могу! — жалуется она. — У меня просто руки опускаются. Объясняешь ему, объясняешь, и всё без толку! Пускай с ним служба безопасности разбирается! Или на острове святого Лейра, где лечат сумасшедших. Вот там ему самое место!
Пин в своей комнате. Он дрожит от страха, и с трудом отвечает на мои вопросы, все время повторяя:
— Я не знал! Я не хотел!
Вхожу в его сознание. Я не обнаруживаю ни злых намерений, ни наслаждения видом тонувшего малыша. Только равнодушие и полное отсутствие каких-либо эмоций. И это, пожалуй, даже страшнее, чем если бы он испытывал злорадство, наблюдая гибель ребёнка врагов.
Я открываю дискуссию в инфосфере и вступаю в неё под статусом учителя. Кратко обрисовываю мрачные реалии Иттана, и объясняю, что Пин — всего лишь жертва того жуткого общественного уклада, в котором вырос.
Тем не менее мне становится ясно, что на данный момент тану не способен к самостоятельной жизни в нашем мире. Остров святого Лейра, пожалуй, будет для него неплохим вариантом. Его жизнь останется такой же комфортной, а вероятность новых конфликтов сведется к нулю.
Возвращаюсь домой и прошу Тара написать в инфосфере своё мнение по поводу инцидента с его соотечественником. Я радуюсь, насколько он более адекватен, и начинаю размышлять, почему.
У меня зарождается одно смутное подозрение. Я вызываю Геду Марн и договариваюсь о встрече.
Рассказываю ей о своём общении с тану и о разнице между ними. Геда задумывается, а потом говорит:
— Тэми, одна из моих научных работ касалась истории педагогики. Собирая для неё материал, я наткнулась на один интересный источник. Речь в нем шла о времени после Объединения арья, но до эпохи покорения космоса.
Тогда было описано некое расстройство, встречавшееся у людей, которые сразу после рождения потеряли родителей. Если они не попадали в семью, а воспитывались в сиротском учреждении, то вырастали морально дефективными, особенно в плане отсутствия эмпатии. Они оказывались совершенно неспособными сопереживать и сочувствовать. А еще сексуально распущенными, словно стремились совокуплением с постоянно меняющимися партнерами восполнить страшный недостаток телесного контакта в младенчестве.
Ты знаешь, что в науке о возрастных изменениях существует понятие сенситивного периода — времени, когда должен формироваться какой-либо навык или качество. Если это по каким-то причинам не происходит, наверстать упущенное будет очень сложно, а зачастую и вовсе невозможно.
Например, если ребёнок был изолирован от общения с другими людьми в период формирования речи, а это до 5–6 лет — он не заговорит нормально уже никогда!
То же самое актуально и для других социальных навыков, в том числе эмпатии, или привязанности к близким! — объясняет Геда.
— То есть Пин, получается, безнадежен? — ужасаюсь я.
— Возможно, что и так. Боюсь, Те, Которые Велят сознательно пользуются этим. Ведь при воспитании вне семьи люди чувствуют себя не детьми своих родителей, а детьми государства, становясь удобным
— То есть все эти идеи из старой фантастики об общественном воспитании маленьких детей, об интернатах чуть ли не с годовалого возраста…
— Абсолютно антинаучны и аморальны! — заканчивает Геда. — Недаром основной постулат системы воспитания Светлого Айрина то, что родная семья — самое безопасное и комфортное место для ребёнка!
Иду домой и размышляю о том, что рассказала мне Геда Марн. Получается, неадекватное поведение Пина — типичное и страшное последствие общественного воспитания в совершенно неподходящем для этого возрасте.
Я вспоминаю одну из лекций в академии, где рассказывалось о становлении нашей системы воспитания и образования. Там упоминалось и о том, как сразу после переселения арья-христиан на Светлый Айрин в условиях крайнего недостатка людей и ресурсов выдвигались предложения собирать детей в интернаты. Чтобы родители могли, не отвлекаясь на них, спокойно заниматься трудом, так необходимым для выживания нашего мира.
Тогда возвысила свой голос Церковь. По её инициативе на всепланетное обсуждение и голосование был вынесен фундаментальный вопрос. Что мы поставим во главу угла? Материальную выгоду и экономическую эффективность?
Или всё же человека, которому, по слову Божию, не хорошо быть одному, но надлежит соединяться в честном супружестве, рождать детей и наставлять их к созидательной и добродетельной жизни? Христианский мир, превозносящий семью, как малую церковь, сделал правильный выбор.
Впрочем, в пользу этого выбора нашлись и более прагматичные, сугубо материалистические, аргументы. Уже тогда те, кто выстраивал сеть защиты Светлого Айрина, настаивали на максимальной децентрализации и автономности и говорили о недопустимости концентрации в одном месте большого количества маленьких детей. Угроза вторжений, от которых мы не могли тогда защититься полностью, также поспособствовала пребыванию детей именно в семье.
И даже в самые трудные времена люди у нас беспрепятственно освобождались от работы, не теряя при этом доступа к ресурсам, ради воспитания и образования детей либо ухода за немощными близкими. Ведь тогда ещё не изобрели регенератор. Понятное дело, при возможности совмещать эти дела с работой все так и поступали, потому что были непосредственно заинтересованы в выживании и процветании своей новой родины.
Думается, тут сыграл свою роль жёсткий отбор людей по морали — ведь на Светлый Айрин переселились те, кто принадлежал к гонимой на тот момент Церкви. И так как пребывать в ней было тогда крайне опасно и невыгодно, это надёжно отсекало всех любящих богатство и власть, а также паразитов и беспринципных прожигателей жизни, стремящихся к низкопробным удовольствиям и развлечениям.
Глава 15
Тар осваивает управление флаером слишком медленно, и мне приходится самой доставлять его в столицу на очередную проверку в службе безопасности.
Я предполагаю, что это продлится недолго, и захожу в здание вместе с ним, заранее договорившись о встрече с одной своей знакомой. Закончив разговор, я заглядываю за Таром.
Я не знаю, освободился он или нет, и стучу в дверь кабинета. Так как никто не отзывается, я открываю её и слышу вдруг сбивающийся от волнения голос тану: